Purple Hearts Диана Ван Ходло
Главное меню
Главная
Биография
НОВОСТИ
Картинная галлерея GALLERI
Ссылки
Контакты
Поиск
Полная биография в трех частях
ПЕРЕСМОТР Д.Ванходло
отрывок 1
отрывок 2
отрывок 3
отрывок 4
отрывок 5
отрывок 6
отрывок 7
отрывок 8
отрывок 9
отрывок 10
Соленый вкус солнца
Соленый вкус солнца 1
Соленый вкус солнца 2
Соленый вкус солнца 3
Соленый вкус солнца 4
краткие новости
не картины
НАИВНЫЕ ДЕТИ
ОЧЕНЬ НАИВНЫЕ ВЗРОСЛЫЕ
СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩИМ ХУДОЖНИКАМ
мудрость
Э.Бортник ПЕСНИ
Райвич Н. Рассказы
Роман Артман Монах Нах
Дмитрий Ванходло Стихи
Е.Круподерова Стихи
Разное . Не моё
ДНЕВНИКИ МАРУСИ
женщинам
Суперважная информация
АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВ .СТИХИ И КАРТИНЫ
Посвящения и подарки Диане Ван Ходло
РИТА ЕЛЬЦОВА . Стихи
Новенькое от Дианы Ван Ходло
Краткая биография Дианы Ван Ходло
SpyLog
отрывок 1

ЭТОТ ВЕЛИЧАЙШИЙ ТРУД ДМИТРИЯ ВАНХОДЛО ЧРЕЗВЫЧАЙНО ВАЖЕН ДЛЯ МЕНЯ , ТАК КАК ОТРАЖАЕТ И МОЕ ВРЕМЯ , ПОТОМУ ЧТО МЫ РОВЕСНИКИ , И ВСЕ ЧТО ВОЛНОВАЛО И ИНТЕРЕСОВАЛО ДМИТРИЯ ЗАТРАГИВАЛО И МОИ ИНТЕРЕСЫ . БОЛЕЕ ТОГО , КОГДА МЫ ПОЗНАКОМИЛИСЬ ,  МНЕ БЫЛО ВСЕГО 15 И Я СВЯТО ВЕРИЛА , ЧТО ДЕДУШКА ЛЕНИН ДОБРЫЙ И ВЕЧНО ЖИВОЙ . ДМИТРИЙ - ПРЕКРАСНЫЙ  РАССКАЗЧИК , ТАЛАНТЛИВЫЙ ПОЭТ , УМНЫЙ ,  С ВЕЛИКОЛЕПНЫМ ЧУВСТВОМ ЮМОРА , ЧЕЛОВЕК , ОБОЯТЕЛЬНЫЙ  И  КРАСИВЫЙ   МУЖЧИНА - ОКАЗАЛ ОГРОМНОЕ ВЛИЯНИЕ НА ФОРМИРОВАНИЕ МОЕЙ ЛИЧНОСТИ . НАСЛАЖДАЙТЕСЬ !

 ПРОШУ НА СЦЕНУ !

                                             ДМИТРИЙ ВАНХОДЛО          

                                                     

   

                                                                           Пересмотр.

 

Почему – то всегда, начиная с самого детства, хотелось писать. Причем, писать объемные произведения, романы. Помниться я даже пытался это делать, даже не однократно. Пытался в одиночку, и в соавторстве… это было лет в восемь – десять. Сегодня, перечитывать чудом сохранившиеся тетради мне почему – то мучительно стыдно. Странно…  ведь я был тогда ребенком, а с писателя ребенка, какой спрос? Однако стыдно, читая, я даже краснею, причем совершенно не важно, читаю я кому-то вслух или про себя, наедине с собой…

Когда я стал несколько старше, это странное желание писать ни куда не исчезло, но я уже мог оценить масштаб задачи и отчетливо осознал ее неподъемность. Однако, видимо как-то самовыражаться мне было необходимо и я стал писать рассказы и стихи. Оценить их художественные достоинства мне сегодня сложно, есть немало откровенного мусора, но  кое-что  нравится  и сейчас.

Как-то так складывалась жизнь, что писать было особенно некогда, но хотелось всегда…

Сегодня на улице пасмурно и прохладно, июнь подходит к концу, а это значит, что дни начинают становиться, короче, а ночи длиннее. Это незаметно, исподволь дело идет к осени. Так и моя жизнь незаметно пока ,начинает клониться к закату и я отчетливо понимаю, что ничего из того чего хотелось, о чем мечталось когда-то ,уже не случиться…  Но это не особенно расстраивает меня, просто навевает легкую грусть, как пасмурная погода за окном навевает воспоминания об осени.

Я хочу вспомнить свою жизнь, даже не для того, что бы кому-то рассказать о ней, а скорее для того что бы восстановив последовательность событий самому кое в чем разобраться. Я уютно устроился в кресле из магазина «Икея», вытянутые ноги довльно удобно опираются на диван. Дверь ,на так и не застекленный балкон «хрущевки» распахнута, ветер шумит листвой старых тополей… мне хорошо, спокойно и грустно, на коленях у меня ноутбук, играет «Аквариум», альбом «Радио Африка», я не выбирал его специально, просто так получилось… Рок-н-ролл мертв?  Сегодня, безусловно… Я попробую вспомнить…

Когда-то район «Сокольники» в основном состоял из двухэтажных бревенчатых домов, если кто помнит булочную в фильме «Место встречи изменить нельзя», так она реально существовала неподалеку от метро и в ней продавали хлеб… часто теплый, он лежал на полках в тех же деревянных лотках в которых его выгружали из фургонов с надписью «хлеб». От булочной до дома идти было далеко. Наш старый бревенчатый дом стоял на улице Лобачека, мы жили на последнем, втором этаже  в коммуналке. Отчетливо помню беленую газовую печку, к которой почему-то вяжется строчка из Маршака «Печку, Леночка, не тронь. Жжется, Леночка, огонь», крашенные в красно-коричневый цвет дощатые полы, треугольные пакеты с молоком ,подвешенные в авоське между оконными рамами, столетник в керамическом горшке на широком подоконнике.

Помню огромную клетку с белками в парке и как однажды аллею перебежал лось. Он перемахнул ее в два невероятных прыжка, а рога его, казалось, задевали небо…

На этой же аллее я когда-то закопал желудь, пользуясь красной пластмассовой саблей, как палкой копалкой. Бабушка сказала, что из него обязательно вырастет дуб. Теперь, когда мне случается бывать в парке на этой аллее, я всегда смотрю , может и правда вырос?

С бабушками у меня вообще дело обстояло хорошо, т.е. их было сразу пять! Произошло это от того, что реальные бабушки имели сестер, которые, почему-то, то же были отнесены в разряд бабушек. Бабушки по матери Ася и Леля жили с нами в квартире, в комнатке примыкавшей непосредственно к кухне. Видимо в «мирное время» (так религиозная, вечно в платочке, баба Леля, называла дореволюционную эпоху) там находилась кладовка. В комнату к ним надо было идти через длинную кухню, где в одной из половых досок была ямка загадочного происхождения. Однажды я спросил бабу Асю (мою действительную бабушку, которая не была в отличии от сестры религиозной, а даже напротив, была некогда комсомолкой, чем всегда гордилась), о происхождении этой ямки. Она ответила : «Орехи кололи…» и я много лет свято верил, что так оно и было.

Еще периодически с нами жил младший брат матери дядя Женя, большую часть времени дядя Женя предпочитал проводить на зоне, куда он регулярно отправлялся за всякие ерундовые кражи. Получал год – другой, отбывал его, и погуляв несколько месяцев на свободе, снова отправлялся в родной дом. Находясь на воле, дядя Женя обычно ходил в кирзовых сапогах и телогрейке. Обретался он у пивного ларька, который был внизу, около железнодорожного переезда. Он стоял, привалившись к бетонному серому  забору, в обществе серых приятелей и я немного его боялся, ибо был он груб и на руки поднимал больно. В конце концов, дядя Женя видно украл что-то посерьезнее и загремел на пять лет. По окончании срока он лишился московской прописки, зато обрел неизлечимый туберкулез, убыл в город Тулу и больше я его никогда не видел. Впоследствии, моя бабушка по отцу, женщина прямая и к людям взыскательная, говорила, что Женя был хороший парень, просто друзья его вечно сбивали с пути, а так он на зоне, даже завершил среднее образование… Мне вот любопытно, а кто был дядя Женя по блатным понятиям? Так формально получается – вор рецидивист, вроде должен быть в авторитете…  Но уж больно мелкий какой-то вор-то… интересно, а спросить некого. Нету знакомых уголовников…  Не сложилось.

Вот. А отец у меня был инженером и трудился в КБ вертолетного завода, благо он, завод, находился поблизости. Запомнилось почему-то такое: Зимние сумерки, тепло от печки, комната залита электрическим желтым сетом. За окошком двор. Большой двор покрытый утоптанным серо-синим снегом, серое небо и приходится напрягать глаза, что бы глядя из светлой комнаты в зимние сумерки, стоя на коленях на стуле придвинутом  в плотную к белому холодному подоконнику, не пропустить когда во дворе появится отец идущий с работы в пальто, с папочкой под мышкой, в серой  шапке ушанке и в очках. Появится, ступая быстрой, чуть скованной походкой, пересечет квадрат двора и скроется под засыпанным снегом козырьком подъезда. И значит, можно с криком «Папка серая шапка идет!» мчаться через всю квартиру к парадной двери, что бы встретить его и повиснуть на нем обнимая холодное с улицы пальто, чувствуя лицом еще не успевшие растаять снежинки…

Детские эти воспоминания… их не так много, они отрывочны, разрозненны, я точно не знаю к какому времени они относятся, но почему они такие щемящие и грустные? Почему?

Я совершенно не помню свою мать. Помню оранжевый халат с синими звездочками. Это все. Она умерла от рака крови, когда мне было три года, но узнал я об этом только в шесть лет. Зачем от меня решили скрыть ее смерть? Не хотели травмировать психику ребенка, вероятно…

Правильно это было? Вряд ли…

 Мне сказали, что мама лежит в больнице. На вопросы, типа, когда она вернется? Мне отвечали, когда выздоровеет. Так продолжалось три года…

С отцом уже давно жила тетя Рита, а мне и невдомек было, что это значит. Я только заметил, что он стал раздражаться, когда я спрашивал о матери и соответственно спрашивать перестал. Между тем, мы переехали в Чертаново и поселились с отцом, бабой Лизой (его матерью) и тетей Ритой на девятом (последнем) этаже нового панельного дома. Вокруг была непролазная грязь, в которой увязали резиновые сапоги, до метро надо было ехать в переполненном автобусе и я каждый раз, когда садился в него с ужасом думал, что сегодня-то меня уж точно раздавят. Короче, видимо, в Сокольниках мне нравилось больше, но не в этом была беда. Совсем другой вопрос мучил меня, а я боялся задать его отцу. Я думал, как вот мама выздоровеет, выйдет из больницы, поедет  домой, а нас там нет… и как же она нас найдет? Как она узнает где мы? Очень я по этому поводу переживал…

Однажды, это было как раз в мой день рожденья, шесть лет исполнялось, я проснулся утром и первое что увидел, был двухколесный велосипед. Это был подарок! Я давно мечтал о нем… Риты почему-то не было дома. Нарадовавшись велосипеду, я вдруг спросил отца, когда выздоровеет мама. Тут он и сказал: «Мама, Димка, наша с тобой умерла.»

Я почти не плакал. Видно внутренне я уже смирился с потерей. Возможно это было облегчение, освобождение… Я не помню…  Это было 13 мая 1972. Это я потом вычислил.

А затем было лето и меня с детским садом отправили на дачу. Это был не первый мой опыт расставания с родителями, точнее с отцом и бабушкой. Первый  был вообще трагикомический. Отец тогда уехал на заработки, на Камчатку. Он, как и многие советские инженерно-технические работники, периодически предпринимал попытки заработать денег, надо ли говорить, что ни разу из этого ничего путного не вышло? Так вот, папенька уехал строить какие-то коровники, а меня заслали в детский сад, где некогда работала воспитательницей сестра бабы Лизы. Находилось это все на станции «Заветы Ильича» и вряд ли я что-то помнил бы об этом мероприятии, если б не удивительная, видно еще старого, сталинского разлива воспитательница…

 О! Только через годы я смог оценить, какой это был замечательный экземпляр!

Укладывая нас спать в тихий час, она, например, говорила: «Через пять минут приду, кто не будет спать пеняйте на себя! Буду пальцы выкручивать. И не пытайтесь претворяться! Я вижу, кто на самом деле спит, а кто только делает вид!» Или за обедом, она демонстративно наматывала вату на ручку столовой ложки и поясняла свои действия: « Вот. Я скрутила тампон. Кто будет за столом болтать, буду окунать в спирт и засовывать в горло!» Или (это хулиганистому  мальчику): еще будешь бегать, я приведу милиционера с пистолетом и он тебе в пятку выстрелит, что б не бегал!»  Не помню, как другие дети, а я все принимал за чистую монету и видимо находился в постоянном ужасе…

Как-то раз был банный день. Меня мыла заведующая детским садом. Была она весела ,словоохотлива и задавала всякие вопросы. Естественно не помню, как это получилось, но я поведал ей, что не люблю пить кипяченую воду и пью сырую, из под крана. Рассказал, не чуя беды. Ну, что ж такого, если нравится мне сырая вода. Каково ж было мое удивление, когда через несколько часов произошло следующее: Мы сидели всей группой около корпуса и чем-то там такое занимались. Мимо шла давешняя заведующая, и я так думаю, ничего особенного не имея в виду, крикнула нашей воспитательнице: «Говорят, у вас дети сырую воду пьют.» И пошла себе дальше. Наша же воспитательница, с окаменевшем лицом ,отправилась на кухню к техничке и оттуда стали раздаваться звуки скандала. Через пару минут техничка выскочила на улицу в слезах крича, что воду она всегда кипятит и понятия не имеет откуда на нее такая напраслина. Затем воспитательница построила нас и спросила, кто сказал, заведующей ,что пьет сырую воду? Я, будучи мальчиком честным и естественно ничего не понимая, сказал, что это я сказал. После чего был назван вруном и поставлен в угол на кухню к плачущей, несправедливо обиженной техничке, стоять там до тех пор, пока она меня не простит. Не помню долго ли я там стоял, но потрясен был сильно, главным образом, даже ни несправедливостью, а тем, что оказывается невозможно ничего объяснить… не понимают! Орут, плачут, обзывают вруном и не хотят понять простую вещь! И это взрослые? Которых, я был приучен уважать!

Потом, спустя время, мы гуляли за пределами территории сада  (слова-то какие! КОРПУС, ТЕРРИТОРИЯ). Помню, как сейчас. Опушка елового леса, солнечный день. Мы играем во что-то. Подходит незнакомый мне бородатый мужик в черных очках и белой водолазке, внимательно смотрит на меня и говорит: «Ну, привет, Димка. Как дела?» Что-то знакомое есть в его лице, но я не знаю его! Он подходит ближе, поднимает меня на руки …

Помню от ужаса я даже закричать не мог.  Он подносит меня совсем близко к своему бородатому лицу и говорит: «Ты что? Не узнал меня? Я же твой папа!» Он рассказывал потом, что даже после этого я еще долго смотрел на него с большим сомнением… уезжал – то он без бороды! Кстати, бороду он сохранил на всю оставшуюся жизнь.

Так вот. Летом 1972 я отправился на дачу с детским садом во второй раз. Это был другой сад. Это был сад от отцовского завода, который я посещал постоянно. Там было хорошо. Там было много знакомых детей и главное не было сумасшедших воспитательниц. Там был вокруг сырой таинственный лес. В нем можно было найти ежей и огромные, в рост высотой муравейники! В них жили здоровенные, черные, кусачие муравьи их тропы тянулись по всему лесу.

 Если отломать от дерева свежую ветку и очистить от коры, она будет приятного чуть желтоватого цвета, блестящая, гладенькая и влажная. Если такую ветку бросить в муравейник ,муравьи моментально облепят ее. Надо дать ей полежать там несколько минут, а потом вытащить ее и стряхнуть муравьев. Если делать это достаточно быстро, то муравьи почти не успеют покусать. При этом еще надо быстро переступать с ноги на ногу, что бы они не залезли с земли. В любом случае, укусы муравьев полезны. Зачем все это? А вот зачем. После того как муравьи поползали по палочке очищенной от коры она приобретает острый, пряно – кислый вкус и используется в качестве конфеты! Вы пробовали такое?

А на огромных солнечных лугах можно было ловить кузнечиков, а если повезет саранчу. Когда держишь кузнечика за задние длинные ноги,  всеми передними он шевелит и пытается вырваться, а ты подносишь его близко к глазам, то видишь какая у него страшная, злая и совершенно инопланетная, рожа.

К чему я это? А к тому, наверное, что воплощением радости и счастья, всегда был для меня летний сосновый лес и солнечный луг, и еще журчание мелкого ручейка, где есть ручейники и страшные черные пиявки. Лес, луг, ручей как символы счастья. Откуда это? Да оттуда, конечно. Из детства… Все оттуда. А может еще глубже? От далеких предков… хорошее место для стойбища? Конечно, память спрессовала эти два летних месяца в два часа или две минуты даже, но, сколько в них радости!

Почему так? Почему с садом связана радость, а с домом печаль? Можно подумать, что дома мне было плохо, но, это не так! Меня любили. Когда отец приезжал в сад навестить меня, я плакал и просил его забрать меня домой. Он уезжал, и я успокаивался до следующего визита. Наверное, в памяти остаются какие-то яркие, значимые моменты. Видимо самая яркая радость в те годы была подарена мне природой и отблеск этой радости задел и детский сад. А в ровной, и в общем , уютной домашней жизни выделились какие-то грустные моменты, которые были для нее  совсем не характерны…

 Сколько же всего было в этом, далеком теперь, 1972 году! Лето было очень жаркое и везде под  Москвой  горели торфяники. Это потом рассказывали, что был ужас, что все задыхались, от дыма… Я ничего этого не помню. Зато я помню другое…

В августе отец забрал меня из детского сада и повез в Крым, в Феодосию. Там я впервые увидел море и полюбил его навсегда.

Профилакторий «Золотой берег» был великолепен! В нем за забором были душные фанерные домики, низкорослые пыльные кипарисы, тенисный стол, бильярдный стол, столовая с тучами мух и два фонтанчика с теплой питьевой водой. Но, во-первых, мне не с чем было сравнить, а во-вторых… какое это вообще имело значение?! Ведь рядом было море! Бескрайнее, живое, голубое море! Соленые волны, которые сбивали с ног. Горячий ракушечный песок. Чайки.

Я научился плавать с маской и трубкой. Я впервые увидел другой, подводный мир. Я побывал на Кара - Даге и видел горы, и даже знал, что одна из них- потухший вулкан. А уезжали мы через Ялту и плыли туда на настоящем, понимаете ли вы? Настоящем  теплоходе «Колхида»! А потом ехали на троллейбусе по горному серпантину в Симферополь, и долго еще на поворотах дороги , можно было видеть море, и я прижимался носом к троллейбусному стеклу, и сердце сжималось от грусти, так не хотелось мне расставаться с ним! А потом еще был самолет. Настоящий реактивный самолет ТУ-104. Полтора часа я завораженно смотрел в иллюминатор, на проплывающие внизу облака. Так я навсегда полюбил море, горы, самолеты и корабли…

Иногда приходится слышать вопросы такого плана: «А чего ты не хочешь купить себе нормальную мебель?». А я отвечаю, что, мол, купил бы, да нет лишних денег. Собеседник удивленно вскидывает брови и спрашивает, а что по Египтам ездить у тебя деньги есть? Я отвечаю, что дескать, надо же отдыхать, хочется же что-то посмотреть…

 А на даче ты отдохнуть не можешь? Разве там под Шатурой плохо?

Люди! Под Шатурой прекрасно! Но мир большой и хочется успеть увидеть по  - больше! Вам, правда, так важна мебель? Не верю! И вы сами знаете, что практически  все равно на чем сидеть. Важно – то, в сущности только одно, что бы пришли гости и жена друга сказала с упреком в его сторону: «Ба! Да ты посмотри, какая у людей мебель!».

 Вот и все! И вы халиф, на целых пять минут! Пять минут можно наслаждаться их завистью и пить их энергию. Только это. А к новым вещам мы привыкаем за один месяц, и радовать нас они перестают. В отличие от тех уголков нашей планеты, которые навсегда остаются в нашей памяти и дарят нам радость,  когда мы вспоминаем о них, и зовут нас к себе снова и снова…

 Кто спорит? Лучше иметь все, и классную мебель, и большую квартиру, и т.д. до бесконечности. Но если не судьба, если приходится выбирать – мой выбор однозначен, он в пользу впечатлений. 

Скользит, скользит перед глазами тонкая серебристая нить воспоминаний. Мелькают узелки значимых событий. Их множество. Мне ни развязать их всех и тем более не рассказать обо всем. Кому это вообще надо? Ответ очевиден – это надо мне. Мне не просто, как не просто в 42 года всем, особенно, наверное, тем, кто хоть немного думает и не может сказать о себе: «У меня все получилось! Я сумел сделать все что хотел!» Да и может ли кто-то сказать это если будет вполне честен, хотя бы с самим собой?

Время идет неумолимо …  Медленно, и все более отчетливо я начинаю чувствовать, что больше нельзя произносить слово «потом», потому что ни какого «потом» больше не существует. И значит, если я хочу понять, то должен делать это сейчас, а что бы понять, мне надо писать, так я устроен…

Когда мы вернулись из Крыма, оказалось, что живем мы уже не в Чертаново, а на Преображенке и что Риты в нашей жизни больше нет. Мне не понравилось ни то, ни другое. Во-первых в Чертаново дорога во дворе имела форму замкнутого овала и можно было нарезать круги на велике сколько угодно, а тут надо было разворачиваться на узкой ленте асфальта и ехать обратно и снова разворачиваться…

Во-вторых, в доме не было лифта и велик нужно было таскать на пятый этаж. В третьих… понятно, что отец не стал меня слушать.

 

                                                                            2

  

Тарахтя дырявым глушителем, пересчитывая лысыми колесами ямы Новорижского шоссе, ржавая, но по прежнему темпераментная,  голубая девятка катилась в сторону моего детства. После того, как я восстал из мертвых, почему-то неудержимо захотелось увидеть свой пионерский лагерь…

Когда-то я ездил туда много лет подряд. Много счастливых и горьких моментов связано с лагерем. Он находился там же, рядом с детским садом. Одна и та же компания собиралась там каждое лето, год от года взрослея. Неизменные дожди в первые две недели июня (первая смена) и последующее жаркое солнце до конца месяца. Неизменный турнир по футболу. Я всегда играл правым защитником, всегда старательно, всегда смело и всегда плохо. Сколько было душевных терзаний, когда нападающий противника обводил меня, как дурака и забивал гол! Спасибо, хоть товарищи относились ко мне хорошо, почти никогда я не слышал претензий. Наши главные футболисты хлопали снисходительно по плечу… Ничего, ничего… потренируемся. Я тренировался! Но потом, неизменно, в семи случаях из десяти, повторялось то же самое. Я не был рожден для футбола! А жалко. Мне всегда нравилась эта игра. Нравится и сегодня.

За футбольным турниром следовал смотр пионерского строя и песни. Принято считать, что это детям лишнее. В принципе я согласен. Действительно, зачем детей-то готовить к войне? На то есть армия. Зачем в чудные месяцы летнего отдыха, детям маршировать по плацу и выполнять строевые команды? Совершенно незачем! Это отдает третьим рейхом и факельными шествиями. Это так и спорить тут, по-моему, не о чем, но мне нравился этот ритуал! И всем он нравился. Интересно почему? Вместо того, что бы, например, играть в футбол или пин-понг, вместо того что бы искать чего-нибудь интересное в летнем лесу, а там было чего найти!

 Там была даже нора где жила лиса с лисятами, и как-то раз около нее мы обнаружили капкан с зажатым в нем когтем и клоком рыжей шерсти! Так вот, вместо всего этого, мы с удовольствием отдавали время построениям-перестроениям, речевкам и песням. Чем это объяснить? Это не было увлекательной аля-военной игрой, это должно бы быть нудно…

Почему нравилось-то? Видимо все не так просто. Видимо это было частью чего-то гораздо более общего и всеобъемлющего. Не иначе, это как-то было связано с привитой с самого раннего детства идеей «светлого будущего». И говоря об этом, невозможно не рассказать подробнее о моей бабушке, матери моего отца, бабе Лизе. Долгие годы она находилась рядом со мной, во многом заменяя ушедшую мать.

Баба Лиза была человеком не совсем обычным. Реалии мало интересовали ее. По профессии она была библиотекарем и прочитала за свою долгую жизнь невероятное количество книг. Будучи убежденной коммунисткой, истолковывала она их правильно, и ни что не могло поколебать ее веры в светлое будущее!

В  голове у бабы Лизы находился свой мир. В этом мире не было места человеческим слабостям. В нем жили и действовали красивые, мужественные, справедливые люди. Отважные летчики спасали героев челюскинцев. Мужественные советские разведчики предупреждали нехорошего и недальновидного Сталина о фашистской угрозе, а он не верил и едва не погубил «все дело». Там героически погибали в неравном бою с врагом писатели и романтики, такие, как Аркадий Гайдар и Павел Коган. Там в ее мире, ярким солнцем сияли вечно молодой Федель, команданте Ч, и конечно, величайший из великих, Ленин.

Когда-то, очень давно, баба Лиза, по поручению старшего брата распространяла эсеровскую литературу. Это была ошибка. Она тогда была еще глупой и ничего не понимала. Соответственно, ошибающегося брата потом искало ЧК и «хорошо, что я не знала где он», т.е. если б знала, то видимо пришлось бы брата сдать. Брат братом, а дело делом, так я ее понял.

Больше она не ошибалась. Она санитарным поездом вывозила  детей из голодного поволжья, где на станциях штабелями были сложены трупы. Почему вывозили только детей? Почему, наоборот, не завозили туда продовольствие? Эти вопросы не приходили ей в голову.

 Она несла свет революции  в среднюю Азию, где (во ужас-то!) женщины носили паранжи, а в горах еще скрывались басмачи…

 Она скиталась по горам Кавказа с какой-то нужной экспедицией. Тушила в войну «зажигалки» на крышах.  Кстати, много лет подряд, услышав в детстве от нее это слово «зажигалка», я представлял себе что-то вроде бенгальского огня, который просто надо взять железными щипцами и отнести в стоящий рядом ящик с песком, пока однажды в военной хронике не увидел, что на самом деле представляет собой зажигательная бомба. Какие там щипцы?! Наверное, бабе Лизе повезло, и на ее крышу не упала ни одна зажигательная бомба. Видно ее любимые летчики истребители и зенитчики неплохо справлялись со своей работой!

Забавно, одним из самых любимых бабушкиных героев, был глава фронта освобождения палестины, знаменитый Ясер Арафат. Это удивительно, если учесть, что баба Лиза носила отчество Абрамовна и была чистокровной еврейкой. Вот уж действительно интернационалистка! Когда Арафат появлялся на телеэкране, она неизменно смотрела на него с умиленной улыбкой и объясняла мне, что в еврейском государстве Израиль, очень плохое, практически фашистское правительство, которое угнетает бедных палестинцев, а это вот герой, который борется за свободу палестинского народа. В детстве, я, конечно, не видел во всех этих историях ничего смешного или противоречивого. Понятно, что я мечтал стать военным летчиком, строил авиамодели и читал «Повесть о настоящем человеке». И ждал, когда наступит светлое будущее.

Видимо и остальные мои ровестники были воспитаны более или менее в том же ключе… Так надо ли удивляться, что нам нравился смотр пионерского строя и песни?

 А траурная линейка 22 июня! Строй. Факелы.

 «В память павших героев, знамена преклонить! Флаг приспустить! Вечный огонь зажечь!» Мурашки бежали по спине и слезы стояли в глазах! Я и сегодня считаю, что «советские люди» были совершенно безупречны в своей вере. Да, мы все от генсека до пионера, заблуждались, но заблуждались искренне и верили искренне! А ведь сильная была идея! Ух, сильная. Ведь, даже пресловутые диссиденты, отрицая методы власти, на саму идею не посягали. Весь народ, до последнего ханыги или уголовника был безупречен в своей вере , и следовательно непобедим.

Как долго это могло продолжаться? Вопрос, по-моему, праздный. Сколько могло, ровно столько и продолжалось…  Мы подумаем позже, отчего и как все произошло, а сейчас вернемся в пионерский лагерь.

В лагере было две категории детей. Меньшая  – это воспитанные дети интеллегентных сотрудников КБ и большая – дети рабочих расположенного в Люберцах собственно завода. Это именно они получили,  в последствии, гордое имя «Любера». Это была шпана, самая настоящая, и общаться с ними детям интеллегентных родителей было ох как не просто! Меня почему-то уважали. Трудно сказать почему. Не за корявую игру в футбол, конечно. И не за силу. Мой жалкий опыт в драках, по сравнению с их, можно было вообще не брать в расчет. Нравилось им слушать в моем исполнении фантастические повести , я помнил их практически наизусть, и охотно пересказывал вечерами… Но и этим вряд ли можно было заслужить их уважение. Видимо уважали за идеотскую честность, за принципы, так сказать.

Я многому от них научился. Курить, пить, подтягиваться на турнике. Крутить  нунчаки. Знать, что тот, кто больше всех выделывается, совершенно необязательно самый сильный и смелый. Это был полезный опыт. Но… по счастью, он практически не пригодился в жизни. И все же я рад, что он был, мне кажется, что от этого я стал только богаче.

По вечерам в лагерном клубе организовывались танцы. Слово дискотека тогда еще не вошло в обиход. Клуб, как и полагается клубу, служил так же для показа фильмов и для концертов. Если показывали фильм пол в клубе покрывался рядами крашенных, в красный и зеленый цвета, деревянных банкеток. Мы сидели на них, лупили комаров и смотрели какую-то скучищу. Убей, не припомню, что бы хоть  какой-то фильм произвел на меня впечатление. Танцы – это было совершенно другое дело! Банкетки убирались к стенам, освобождалось довольно обширное пространство, и начиналась волнительное мероприятие!

 Танцы. В младших отрядах это сводилось главным образом к наблюдению за поведением старших. Позже мы стали участниками. Теперь я вспоминаю, как менялась из года в год музыка на танцах. В первые, пионерские годы там можно было услышать про «звезды салюта над площадью красную» или в лучшем случае «Лебединую верность». Помню, очень трогала не вполне понятная песня «Звездочка моя ясная». Не зря трогала, как потом выяснилось…

 Позднее в клубе звучала и «Машина времени» и даже «Boney M». А мы и не знали, что это не мода менялась, это сама жизнь незаметно менялась. Это катилась, набирая скорость, к закату советская империя…  Нам было невдомек. Мы, робко шагая по доскам клубного пола, вступали в таинственный мир взаимоотношений полов. Включался «медленный танец» и начиналась мучительная борьба! Так хотелось пригласить понравившуюся девочку! И было в то же время так страшно, а если она откажет?!

 И что будет, интересно, если она откажет? Свет перевернется? Не знаю кому как, а мне казалось, что что-то в этом роде и произойдет. И долго я не мог решиться…

 Правда, был один момент, упрощавший сие неподъемное мероприятие. Поскольку, видимо, подавляющее большенство кавалеров 12 – 13 лет,  испытывали чувства  похожие на мои, девочкам приходилось танцевать друг с другом, а вдвоем с приятелем подойти к паре девочек, было несравненно проще! Откажут? Ну и что! И кстати, чаще всего отказывали. Интересно было бы знать почему. Я и дожив до седых волос, не очень хорошо представляю, что происходит в головах у женщин! А тогда это и вовсе была полная тайна…

 Впрочем, отказывали все же не всегда и если говорили «да» то происходило  волшебство! О, какая гамма острых, совершенно новых и незнакомых чувств и ощущений! Сексуальных? Да нет, наверное, впрямую о сексе, как таковом, о половом, так сказать акте, я тогда и не помышлял. Это казалось где-то за тридевять земель!  И поражали меня рассказы ребятишек чуть постарше об их сексуальных похождениях. Просто в ступор ввергали! Неужели с ними это могло быть?! Теперь- то я понимаю, что на 90% это были байки, почерпнутые от кого-то еще… 

Просто держать девочку за талию двигаясь в ритме танца, ощущать близко ее тело, чувствовать прикосновение ее рук и волос это было так много! Куда уж еще больше?!

На самом деле, самой интересной сменой в лагере, была третья смена. Она отличалась от первых двух тем, что пионеров в лагере было мало, а вожатые были какими-то расслабленными. Не было в третью смену  почему-то смотра строя, да и вообще, что-то не припомню никаких значимых мероприятий, кроме утренних и вечерних линеек, ну, куда ж без них?

 Какая-то была уютная, тесная такая атмосфера…  В третью смену я был в лагере всего один или два раза. Обычно в это время отец брал меня на юг. Именно в третью смену, как-то раз, я лениво лежал на краю луга, нежась под низким, вечернем, августовским солнышком, и впервые обратил внимание, на то, что пчела перед моим носом, опустилась на цветок, каких не было в первую смену. Что нет вокруг одуванчиков, что у травы, какой-то другой чем в июне запах, что часть листьев на некоторых деревьях незаметно пожелтела, что в лесу не найти земляники, зато появились грибы. И грустно и одновременно хорошо стало на душе! Это было предчувствие осени? Наверное, не только. В эту смену, мы сматывались из лагеря в деревню и поручали тем, которые были выше ростом, покупать в магазине сигареты и вино, и им это продавали! Ночью мы на цыпочках, крались в палату к девчонкам, не для того, что бы намазать их по обыкновению пастой, а что бы разбудить тихонько и позвать с нами озеро, и некоторые, самые отчаянные, трясясь от страха, вылезали  через окно корпуса и шли с нами! Там мы купались, а потом сидели на скамейке, пили вино, курили и шептались, боясь встретить «деревенских» или наткнуться , возвращаясь назад на ночной обход. Все было так таинственно, романтично и запретно! Нас, аж, расперало от невероятности происходящего! И не знали мы откуда потом, днем среди полевых трав прилетала к нам эта светлая грусть…

 А это просто детство, счастливое наше и горькое, детство. Свободное наше и беззаботное детство, за лагерным или детсадовским забором навсегда прощалось с нами! А мы не знали. А мы хотели скорее стать взрослыми!

Сверившись с картой, не доезжая, Ново-Петровского я свернул с Новорижского шоссе налево. Проехал несколько километров и понял, что свернул не там. Я вернулся обратно, свернул на другую дорогу… не то. Долго плутал я по перефирийным  дорожкам, не узнавая ничего…

Когда я уже совершенно отчаялся, окружающий пейзаж вдруг обрел смутно знакомые черты, а еще через несколько сот метров слева я увидел…  то, что раньше было футбольным полем и носило громкое имя Стадион.

Как я вообще узнал его? Не было забора, не было ворот и трибун. На поле густо росли молодые деревца. Но я тут же узнал его, и сердце заколотилось, почти так же, как бывало в детстве…  Лагеря больше не существовало. Посторонний, думаю, вообще не заметил бы, что тут что-то когда-то было, кроме леса. Не было деревянных корпусов, не было клуба и столовой. Фундаменты скрылись в густой траве. Асфальтовая дорожка пионерской линейки была разрушена растительностью, сквозь нее росли кусты и трава. В грустном удивлении обошел я исчезнувшую страну моего детства и не нашел, почти ничего… 

 А разве могло быть иначе? Я забыл, что в реку нельзя войти дважды. Очень хотелось…

 

                                                                                 3    

 

Как-то очень быстро, по  пионер лагерным верхушкам пересмотрел я свое детство, и добрался до отроческих лет. Пожалуй, слишком многое, важное и дорогое осталось в стороне. Я хочу еще немного задержаться. Можно?

Лет до 13, к прискорбию бабы Лизы, я не особенно любил читать. Она подсовывала мне Гайдара, Фадеева, Мариэту Шагинян. Я читал, но как-то так… не особо увлекаясь. Все изменилось, когда в руки мне попал роман «Айвенго». Вот это оказалось мое! Мрачные стены средневековых замков, мечи, доспехи, арбалетные стрелы, битвы и рыцарские турниры полностью завладели воображением моим и моих друзей по двору и школе! Чуть ли не все свободное время, посвящали мы обсуждению прочитанного. Мы рисовали рыцарей в школьных тетрадках и коллекционировали солдатиков изображавших средневековых воинов. Достать таких солдатиков было трудно. В те времена их нельзя было запросто купить в детском мире. Там такое почему-то не продавали. Их надо было за дорого выменивать, у счастливых обладателей имевших доступ к заграничным источникам! Это были «ценные вещи»! Не знаю откуда, у кого то из наших появились две резиновых формы, заливая в которые расплавленный свинец, можно было получать искомых рыцарей, правда всего двух видов, но зато в любом количестве! В ларьке сапожника, у входа на Преображенский рынок, наша пятиэтажка стояла (да и по сей день стоит) совсем близко к нему, можно было за десять копеек купить пузырек нитрокраски, практически любого цвета и сделать свинцовых рыцарей необычайно красивыми! То-то радости было родителям от прожженных свинцом столов и полов и нитро красочной вони! Надо сказать, к их чести, они были терпеливы. Они мужественно переносили солдатиковые бои, на полу комнаты с применением самодельных самострелов и даже огнестрельных пушек, которые заряжались серой от спичек и создавали реальную угрозу пожара и увечий. Строительство не малого размера замков из пластилина, банок и спичечных коробков. Замки эти мы начиняли всей доступной пиротехникой и сжигали во дворе в темноте к полному негодованию соседей! Апофеозом нашего рыцарства стала так называемая «историческая свалка». Не помню, кто и почему так назвал это действо, не в этом дело, а дело в том, что эта была попытка, воссоздать средневековое побоище! Не театрализованное представление это было, а игра максимально приближенная к боевым действиям. Ко всеобщему счастью и нашему огорчению, возможности в изготовлении вооружения были сильно ограничены, но и то, что удавалось изготовить обладало изрядной убойной силой! О возможных последствиях мы как-то не задумывались, видно слишком вжились в образы благородных рыцарей. Поделившись на отряды, иногда собиралось человек по десять с каждой стороны, мы выстраивались напротив друг друга и долго палили из луков и арбалетов, стараясь поразить противников вполне даже острыми стрелами. Затем сходились, и вход шли копья из швабр и удочек, увенчанные примотанными проволокой гвоздями, деревянные, а у некоторых и алюминиевые мечи и тяжелые из буковых ножек от столов палицы. Сражения бывали, скоротечны, но вполне кровопролитны. Фанерные щиты и оргалитовые « латы» в дребезги разлетались под ударами мечей и палиц. От соскальзовавших с «лат» копий, получались, иной раз изрядные раны и лилась самая, что ни на есть всамделешная кровь! Остается только удивляться, как все остались с глазами и зубами! Ущерб обязан был быть гораздо большем! Иначе, как вмешательством ангелов хранителей, объяснить то, что никто ни разу не пострадал в серьез,  я не могу. Годы спустя, я услышал песню Высоцкого «Баллада о борьбе»

                                   «Липли волосы нам на вспотевшие лбы,

                                     И сосало под ложечкой сладко от фраз!

                                     И пьянил наши головы запах борьбы,

                                   Со страниц пожелтевших слетая на нас.

                                   И пытались постичь, мы, не знавшие войн,

                                   За воинственный кличь, принимавшие вой.

                                   Тайну слова «приказ», назначение границ,

                                   Смысл атаки и лязг боевых колесниц.»

Ну, прямо как с нас писал, а?

Потом последовал Дюма со своими мушкетерами, от которых крыша у меня поехала окончательно. Я даже отрастил длинные волосы и стал носить берет, лихо надвинутый на левое ухо! Ну и видок был у меня, наверное! Когда я дочитал «Три мушкетера», то не в силах расстаться с любимыми героями, сразу схватил «Двадцать лет спустя» и с разочарованием обнаружил, что им всем там по сорок лет! Помню, мне сначала даже стало не интересно читать. Это ж старики! Какая там может быть любовь? Какие подвиги? Оказалось, не такие уж и старики…

Вот в этом состоянии ума папенька привез меня летом в Судак. Там в Судаке, мы жили в лагере археологов и платили им за постой тем, что с утречка, часок другой копали раскоп у стен Генуэзской крепости. Строго говоря, археолог там был всего один. Профессор из Симферопольского университета Михаил Антонович Фронджулло. Уж не знаю, какой он был ученый, но личностью он был харизматической и тусовался в его лагере люд какой-то не совсем обычный. Некий художник, который каждый вечер грозился встать завтра до рассвета и отправиться к морю писать, но так ни разу на моей памяти и не раскрывший этюдника. Не известно чего там забывшая девушка Наташа, искусствовед из Ленинграда, которую ужасно раздражала грязь и запустение царившее в лагере, однако никаких действий, что бы как-то исправить ситуацию она не предпринимала. Была там еще одна барышня лет двадцати, которая где-то видно успела набраться незаурядного жизненного опыта, так как постоянно объясняла тридцатилетней тогдашней жене моего отца, Мае, (она, Мая, кстати, замужем была второй раз) как надо обращаться с мужчинами и вообще жить. Мая внимательно слушала, кивала головой, и говорила «угу».

 Жена Михаила Антоновича, работала экскурсоводом, носила широкополую светлую шляпу и возвращаясь в лагерь царственным жестом швыряла ее на стол, на котором вечно находилась немытая посуда, валялись какие-то объедки, и вообще сама скатерть была не слишком чистой. Интересно, что шляпа у нее каким-то непостижимым образом не пачкалась! Волшебство, да и только! Денег не у кого не было. Еду, никто толком не покупал и не готовил, зато не переводилось сухое красное вино, которое по необременительной цене отпускалось в розлив из бочки с надписью «квас» на пристани. В лагере обитали в изобилии огромные пауки и подозрительные сороконожки, короче, мрак! Но мне нравилось! Еще как нравилось!

Я излазил вдоль и поперек всю крепость и узнал от археолога, такие вещи, которые никогда не расскажет вам простой экскурсовод. Я копал с усердием каждое утро раскоп и обнаружил там человеческий череп! Я был уверен, что это череп кого-то из осаждавших или защищавших крепость, но Михаил Антонович едва взглянув, сказал, что это череп женщины, и судя по глубине, где я его нарыл, начало двадцатого века.

Я изучил, плавая с маской все бухты от Судака до Нового света! Какая под водой была красота! Крабы ползали по зеленым камням на дне, выше плавали кефали казавшиеся огромными. Водоросли шевелились таинственно, освещенные преломленным в прозрачной воде солнечным светом. На камнях, ближе к поверхности, лепилось огромное количество мидий. Я собирал их и Мая готовила из них салат, который сама не ела, зато, его ели все остальные тунеядцы! А археолог, обладавший  огромным количеством интересной информации, рассказывал за ужином удивительные истории из жизни Скифов, Сарматов и прочих Греков, Генуэзцев, Татар и Турок в разные эпохи оставивших свой след в Крыму вообще и в Судаке в частности.

Искусствовед Наташа имела  гитару и кажется неплохой голос. Вечерами она исполняла песни, которых я почему-то не слышал не до, не после. Собственные? Неземной свет заходящего южного солнца лился на неопрятный стол сквозь увитую диким виноградом деревянную решетку, которая выполняла функцию потолка. Задумчиво слушали песню взрослые. Я гладил по голове огромную дворнягу, носившую гордое имя известного римского полководца - Красс. Пес видимо не слушал песен, а ждал, когда про него вспомнят и дадут чего-нибудь поесть. Не всегда он этого дожидался, с едой была, как я уже говорил, напряженка.

Однажды, всей компанией мы погрузились на катер и отправились в соседний Коктебель, в гости к проживавшему там знакомому Михаила Антоновича, которого он называл мифологическим именем Дедал. Дедал проживал в незадействованном на тот период археологическом лагере, расположенном на плоской, горной терассе, высоко над морем. Место было невероятно красивое. Если повернуться к морю лицом, то справа возвышалась величественная громада Кара- дага, а слева внизу расстилалась коктебельская долина покрытая темной зеленью виноградников. Великолепен был лагерь, строения которого и сами напоминали древние развалины, несравнен был вид, но всего прекраснее был единственный обитатель лагеря, собственно Дедал. Было ему лет шестьдесят, но выглядел он значительно моложе. Он одевался в выгоревшую, некогда зеленую хэбэшку, ходил, опираясь на суковатую палку, имел густую и длинную седую бороду, а головным его убором служила хэбэшная же бандана, хоть слова такого тогда и не существовало, но она, бандана, у него была! Старый пират, да и только!

Мне, Дедал, был представлен, как дядя Миша. Дядя Миша –Дедал, по роду занятий был скульптор. Эта профессия могла бы неплохо его кормить или быть призванием и делом жизни, но не это увлекало Дядю Мишу. Он был Дедал, потому, что страстью его было строительство летательных аппаратов и не каких-нибудь традиционных планеров – дельтапланов, нет! Дедал строил аппараты с машущим крылом и сугубо мускульной тягой. Он и ногу себе повредил в процессе испытаний очередной конструкции. Дядя Миша ваял, по заказам многочисленных пансионатов правильные скульптуры, бюсты Ленина, всяких рабочих – колхозниц, морских социалистических нимф и т.п. А гонорары свои без остатка тратил на свою мечту – летать подобно птице! Здорово, а?!

Во время нашего пребывания у него посреди лагеря стоял очередной образец. Он был очень красив, но вот мог ли он летать?… Не знаю…

 Во всяком случае, отец, а он, напомню, был авиационный инженер, выражал большие сомнения (разумеется в отсутствие Дяди Миши).

Надо ли говорить, как все это удивило и потрясло меня? В первый день, Дедал повел нас, своих гостей, в сердоликовую бухту. Не каждый турист знал о ее существовании и уж совсем мало кто знал, как туда пройти горными тропами. Соответственно, кроме нас, там никого и не было. Вода была удивительно чистой. Среди гальки мы действительно нашли несколько сердоликов, очень маленьких, но вполне настоящих. Целый день я проплавал с маской, в диком восторге взирая на нетронутую подводную красоту, а в промежутках между заплывами, лежал на горячих, округлых камешках, смотрел в безбрежную даль, где теплое голубое море встречалось со знойным южным небом, и чувствовал себя умиротворенным  и совершенно счастливым…

 Я даже и не предполагал, что готовит мне грядущий вечер, какие новые, удивительные вещи предстоит мне узнать и как они повлияют на всю мою последующую жизнь.

Вечер наступил. Огромное солнце скрылось за горами. Таинственная, ночная тень окутала лагерь. В низу в Коктебеле засветились огоньки, нарисовав красивый желтый серп вдоль набережной. Где-то в темноте жило и дышало теплое ночное море. Посреди лагеря горел большой костер, мы расположились вокруг на камнях, с мебелью было как-то не просто. Стояла канистра с красным вином, которое хозяин щедро наливал гостям в жестяные кружки. В неровном свете костра лица женщин были красивы и загадочны, мужчин не очень помню, только Дедала. Красиво и очень артистично рассказывал он, какие-то странные и не совсем понятные вещи…

Я в то лето был, конечно, рыцарь и мушкетер, но все-таки это была игра. Игра, которая очень меня увлекала, но  увлекала все же не на столько, что бы совсем забыть о том, что я все-таки советский пионер, которому страшно повезло, что он родился в самой счастливой в мире стране, в первой в мире стране социализма, которая победила фашизм, которая противостоит козням мирового империализма, которая скоро, вот буквально еще чуть-чуть и построит коммунизм! Детство советских детей – самое счастливое в мире детство! А разве не так? Разве в тот момент я не был совершенно счастлив?

И вот под сенью Кара - дага, весь такой загадочный и бородатый в красных отблесках пламени, Дедал рассказывал о том, как во время войны он сидел в лагере. Не в немецком концлагере, а в нашем, советском, так я понял, лагере, где заключенные умирали от голода и болезней. Где надо было, тем не менее, как-то развлекаться и если уголовникам хватало карт, то политические (оказывается, бывали и такие!), придумывали развлечения более интеллектуальные. Например, конкурсы. Например, конкурс на наиболее замысловатое матерное ругательство. Первой премией в котором ,был царский приз – буханка хлеба. За второе место – пол буханки. За третье – миска супа. Дедал рассказывал, что блатные не могли выдать ничего нового и нестандартного и авторитетное жюри, состоявшее из литературных работников (почему они оказались в лагере, было как-то не совсем понятно) присудило все три первых премии политическим и уважаемые урки с мнением жюри согласились. А первое место, выиграл как раз  дядя Миша. На настойчивые просьбы рассказать, что же такое это интересно он выдал там, дядя Миша ответил категорическим отказом, зато рассказал, что в лагере они валили лес, и кто больше валил деревьев за день, тот получал больше хлеба и соответственно имел больше шансов выжить. А вот находившаяся в лагере (почему?!) всякая престарелая профессура, была немощной, леса валила мало и соответственно помирала от голода. Так вот, когда дядя Миша получил свою первую премию, целую буханку черного хлеба, он вдруг увидел глаза этих людей и понял, что иначе поступить он не может. Он подошел и раздал им весь свой выигранный хлеб.


Данная категория не содержит объектов.