Purple Hearts Диана Ван Ходло
Главное меню
Главная
Биография
НОВОСТИ
Картинная галлерея GALLERI
Ссылки
Контакты
Поиск
Полная биография в трех частях
ПЕРЕСМОТР Д.Ванходло
отрывок 1
отрывок 2
отрывок 3
отрывок 4
отрывок 5
отрывок 6
отрывок 7
отрывок 8
отрывок 9
отрывок 10
Соленый вкус солнца
Соленый вкус солнца 1
Соленый вкус солнца 2
Соленый вкус солнца 3
Соленый вкус солнца 4
краткие новости
не картины
НАИВНЫЕ ДЕТИ
ОЧЕНЬ НАИВНЫЕ ВЗРОСЛЫЕ
СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩИМ ХУДОЖНИКАМ
мудрость
Э.Бортник ПЕСНИ
Райвич Н. Рассказы
Роман Артман Монах Нах
Дмитрий Ванходло Стихи
Е.Круподерова Стихи
Разное . Не моё
ДНЕВНИКИ МАРУСИ
женщинам
Суперважная информация
АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВ .СТИХИ И КАРТИНЫ
Посвящения и подарки Диане Ван Ходло
РИТА ЕЛЬЦОВА . Стихи
Новенькое от Дианы Ван Ходло
Краткая биография Дианы Ван Ходло
SpyLog
отрывок 5

                                                                                   8

  

Тридцатого отделения милиции, которое в 1998 году, после странной и долгой процедуры восстановления Российского гражданства (его у меня ни разу прежде не было, было советское), успело выдать мне паспорт нового образца, больше не существует. Больше нельзя пройдя мимо монастырских строений, в одном из которых оно находилось, через мрачную старую арку выйти на Преображенский вал…

Дорога в школу пролегала мимо ворот Преображенского рынка. Он был тихим и спокойным, в будние дни полупустым. Потом мы поворачивали на лево и шли мимо отделения милиции, мимо старообрядческой церкви, которая являлась памятником архитектуры 17-го века и бдительно охранялась государством, о чем свидетельствовала темная бронзовая доска на грязно – желтой стене.

Помню эту дорогу, почему-то под серым осенним небом. Помню мокрый, серый, засыпанный желтыми и красными листьями асфальт. Серые монастырские корпуса из красного потемневшего кирпича, серая церковь, крашенная в желтый цвет с устремленным в высь золотым крестом. Столько разных цветов! Почему все запомнилось серым?     

Мы, так уж и быть, носили синие школьные пиджачишки, но брюки, ни за что! Это был вопрос принципа? Видимо да. Синие пиджаки, голубые джинсы, туфли на скошенных каблуках, «дипломаты» и вопреки моде, длинные, как у рокеров 70-х волосы. Осенний ветер трепал эти волосы и полы пиджаков.

Школьное здание было старой постройки, о четырех этажах, с гулкими лестницами и скрипучими паркетными полами. Сквозь высокие, двойные, всегда пыльные окна лился в широкие коридоры жиденький осенний свет. Тянуло табаком из туалетов, тянуло не смотря на строгие запреты и неусыпное бдение некурящего учителя истории…

Она носила очень короткое, коричневое школьное платье. Вызывающе короткое! Я не замечал, что оно просто было ей маловато, она просто-напросто выросла из него, а другого ей почему-то вовремя не купили. Она была стройной блондинкой с карими глазами. Она была самой красивой девочкой в девятом классе. На переменах, я постоянно смотрел на нее, не знаю, замечала она это или нет…

Перед началом осенних каникул, перед седьмым ноября, должна была быть дискотека. Да, именно дискотека. Это слово уже вошло в обиход. Надо ли говорить, что дискотеку готовили мы! Старались, что бы понравилось всем. Понимая, что под тяжелый рок танцевать никто не будет, писали быстрые вещи популярного в тот период «Чингиз хана» и т.п. и разбавляли их медленными композициями из любимых нами «Deep Purple», «Led zapilen» и «Pink Floyd». Притащили светомузыку, сделанную нашим главным радиолюбителем, на теристорах, которые воровались из кодовых замков в подъездах, отчего все эти кодовые замки, обычно тогда и не работали. Была в этой светомузыкальной установке задействована так же, «мигалка» с милицейской или пожарной машины! Откуда она появилась, история умалчивает, могу лишь с уверенностью сказать, что это не могло быть куплено в магазине и не могло быть найдено на помойке. В общем, мы подошли к вопросу серьезно!

…Я загодя решил, что обязательно приглашу ее танцевать, поговорю с ней и предложу в каникулы, сходить куда-нибудь, например, в бар. Это, кстати,  было тогда целое мероприятие, сходить в бар! Это отнюдь не являлось рядовым событием!

Понятно, что чем тщательнее и подробнее я обдумывал и планировал предстоящий подвиг, тем больше переживал и волновался. В результате, в переоборудованный нами под дискотеку актовый зал, я вошел с подгибающимися коленями и пульсирующей у виска жилкой. Действо началось, прошла пара  «быстрых» танцев. Я сидел в углу, наблюдая за танцующими, и пытаясь справиться с дрожью в руках. Заиграла медленная музыка. Меня будто пригвоздило к стулу. Кто-то из приятелей-доброжелателей толкнул меня локтем в бок: «Иди!», но было поздно. Ее уже пригласили. Пригласил хорошо знакомый мне парень. Он сразу же приклеился в плотную к ней, что-то ей говорил,  и я подумал, что все пропало, но почему-то решил так просто не сдаваться, что вообще не было для меня характерно, в те годы я был скорее пораженцем, нежели бойцом…

Снова заиграло что-то медленное, я поднялся, быстро, потому что надо было опередить соперника, подошел к ней и сказал, что-то невероятно оригинальное, кажется, «Разрешите…». И она разрешила. Мы вышли на середину зала и начали танцевать. Она держалась на некотором расстоянии от меня, а я и не напирал особо. Мы двигались в полном молчании. Я остро чувствовал, что дабы не выглядеть идиотом, давно надо что-то говорить и не знал чего. В голове крутилось одно: «Не молчи, дебил… дебил… дебил…» И жутко становилось из-за невозможности что-то сказать, и чем дальше, тем хуже…

Она сказала: «Хорошая дискотека».  Я понял, что спасен и немедленно ответил: «Да, это мы готовили!». «Правда?» - сказала она, и снова наступило молчание. Танец кончился. Чувствуя себя полным дураком, я собрался кивнуть головой и идти на место, когда она вдруг удержала мою руку и сказала: «Ты можешь приглашать меня еще? А то этот парень… с которым я танцевала… я не хочу, что бы он меня приглашал!»

О! Разумеется, меня не надо было уговаривать! Я снова пригласил ее, я спросил, чем ей не нравится «тот парень»? Она ответила, что он козел. Я сказал, что вовсе нет, я сказал (и это была правда), что он хороший малый, друг моего одноклассника, что он из города Пушкино. Она ответила, что конечно очень возможно, что он и не козел, но танцевать с ним она не хочет. Тогда я спросил, а что она делает в каникулы, и не хочет ли она сходить куда-нибудь, например в бар? Она, вдруг, резко отстранилась, и переспросила, чуть ли не с ужасом: «Куда?!» Я повторил, что в бар, ну или еще куда-нибудь. Она сказала, категорически, что в бар она не пойдет, а вообще, к ней в каникулы приезжает в гости подруга из Минска, и если я возьму с собой кого-то, то можно сходить, например, в кино…

Вот так началась история, которая оказалась очень долгой.

Был такой, если не ошибаюсь, французский фильм «Мужчина и женщина». Там один и тот же, достаточно банальный сюжет, знакомство, любовь, свадьба, счастье, проблемы, трения, ревность и расставание, рассматривался с двух точек зрения. С точек зрения непосредственных участников событий, главных героев – мужчины и женщины. Удивило меня тогда, насколько по-разному видели они одни и те же ситуации, и себя в них. Так, например, в момент знакомства, мужчина видел себя элегантным, уверенным, остроумным, а женщина видела нелепого и глуповатого, но зато доброго и забавного человечка.

 И в момент расставания, он видел себя, такого мужественного, сурового, великодушного! В лыжной дутой куртке, джинсах и горных ботинках, на фоне снежных вершин Альп. Он смотрел, на нее, жадную до денег, неверную, взбалмошную, с вселенской грустью и всепрощением. Она уезжала, а он стоял, глядя ей в след, и держал такой уверенный  и сильный, за руку  маленького сына, который доверчиво прижимался к нему, и видно было, что мальчику, конечно, будет недоставать матери, но рядом с таким отцом, он как за каменной стеной!

А она не видела ни каких Альп. Она видела мелкого, жалкого и нелепого человека, который не умел обеспечить семью, и мешал ей, когда этим занялась она, который измучил ее беспочвенной ревностью, разрушил любовь и семью, с которым страшно было оставить ребенка, но он, упрямо, не хотел его отдавать…

Фильм не давал ответа на вопрос «Кто прав?». Он просто констатировал - мы видим по-разному.

Вот мне интересно, а каким она видела меня?  Нет, понятно, там, на дискотеке, она просто схватилась за первого попавшегося, что бы отгородиться от человека, который не понравился. Но потом? Я хорошо знаю, что многим барышням казался просто смешным со своими кучерявыми волосами, которые я пытался отрастить, в результате чего на голове получалось воронье гнездо. Со своей малиновой в искру рубашкой с широким воротником, с джинсами клеш в заплатках…

Я полагал, что похож на рокера семидесятых, на самом деле, думаю, я был похож на дурака. И мудры были учителя, когда выгоняли с уроков в парикмахерскую!

С ней было приятно  даже просто пройтись по улице. Встречные парни провожали долгими взглядами, а полузнакомые, спрашивали: «Где такую взял?». С ней было о чем поговорить и поспорить. Она училась вечерами в художественной школе, а я то же полагал, что имею некоторое отношение к искусству…

Она была горда и обидчива. Она была не сдержана. Это было мне в новинку. Мы ссорились! Я прежде, много лет не ссорился ни с кем из близких мне людей…

В этих ссорах, я как более сильный, всегда уступал, по крайней мере, я так эти уступки объяснял себе.

Мы просто гуляли по Москве. Зимой по Сокольникам, где сидели, прижавшись друг к другу, в темноте, на спинках промерзлых, заваленных сугробами скамеек. О чем-то говорили, что-то рассказывали…

Нам ничего не стоило пройти пешком от Преображенки до Красной площади, например, а потом, одеревенев от холода, наконец, сесть в метро, вернуться домой и еще часок просидеть на батарее в ее подъезде на последнем, шестнадцатом этаже…

Это была одна сторона жизни, а была и другая…

 «Под знаменем бунта» - так называлась одна из глав, нашей библии, уже упомянутой книги «Рок музыка вчера и сегодня». «Бешенный ритм рок музыки, бешенный ритм жизни, наркотики… Дженис Джоплин погибла…» - так писал автор. Господи! Какие бездны новизны и романтики открывались за этими словами! Хиппи. Босые, длинноволосые парни и девушки, вставляющие цветы, в дула направленных на них автоматов! Как красиво и ярко! Свобода, равенство, братство!

                                                      «Я зарою свой автомат

                                                        В зеленом лесу, где деревья шумят!»

Если высыпать на ладонь таблеток 15 транквилизатора, Тазепама, например, приличная, доложу я вам, получиться кучка! Отправлять, такую пригорошню в желудок, первый раз, страшновато. Запиваешь ее пол стаканом воды и… первые минут тридцать, ничего выдающегося не происходит, а потом…

Приятная слабость, сладкая истома окутывает тело. Оно становится легким, словно воздушным, словно состоящим из холодного пара, как облако, и спускается полный, нерушимый, от всего отстраненный и, кажется, вечный покой. Так похожая на счастье эйфория заполняет весь мир и хочется, что бы так было всегда! Далеко, далеко за горизонт уплывают заботы, страхи, обязанности. Полный, глубокий, как океан покой. Никаких мыслей, никаких чувств, только холодное, голубое, вечное счастье, плавно перетекающее в полную потерю сил и сознания, в черный беспробудный сон, похожий на смерть…

Существуют другие вещества, гораздо более интересные, но и гораздо более вредоносные. После приема, где-то те же полчаса не происходит ничего, а потом начинает хотеться пить. И вот как только делаешь глоток воды, лучше сразу поставить стакан, потому что дальше все происходит настолько мгновенно и резко, что воду можно и расплескать.

Первое ощущение такое, будто тебя ударили по голове тяжелой и мягкой подушкой. Не зря родилось на свет словечко «накрыло»! Даже рефлекторно пригибаешься и жмуришься, а когда волна откатывает, то открываешь глаза и замечаешь, что мир как-то подозрительно и не хорошо изменился. Причем, большую часть времени, отчета, что это действие психотропного препарата, себе не отдаешь, и смотришь вокруг, широко раскрытыми испуганными глазами. В зоне перефирийного зрения непрерывно происходит какое-то мелкое движение. Пролетают, вроде, насекомые, пробегают по стенам пауки, а то и просто расползаются трещины. Все пропорции, расстояния, очертания, скорости меняются. В привычных предметах, вдруг выходят на первый план, какие-то черты, которых раньше совершенно не замечал…

Как-то, находясь вот в таком вот состоянии, мы с Глебом приперлись зачем-то на Ленинградский вокзал. То ли воды хотели попить, то ли купить сигарет. Ничего мы там не сделали, ибо  войдя в зал, оба увидели одну и ту же картину – мы ростом с бюст Ленина, который там возвышается на столбе и, соответственно, из под потолка, обозреваем помещение, огромное, как несколько футбольных полей, а на полу этого невероятного зала копошатся, и движутся в разных направлениях, крошечные, едва нам по щиколотку людишки…

Какие уж там сигареты! Скорее валить обратно на улицу, а там… не многим лучше! Движутся непомерно длинные, и какие-то невероятно целеустремленные трамваи, оглашая вселенную диким, неземным воем, прямо на ходу они меняют размер, превращаясь из неправдоподобно огромных в маленькие, но очень массивные, тяжелые такие трамвайчики, которые почему-то своим видом вызывают вибрацию и тяжесть в животе и порождают мысли о черных дырах…

Мы в полном молчании побрели по тротуару в сторону Красносельской. Вечер или ночь была, бог его знает, но улица была темна и пустынна. Только один человек встретился нам. Это был мужчина, он был одет в какую-то длинную куртку с поднятым капюшоном. Как только я посмтрел на него, меня сковал безотчетный, но такой сильный страх, что я остановился, как вкопанный и холодным лезвием резануло по телу с головы до пят! А когда, через мгновение, я понял, что именно меня испугало, то состояние стало близким к обмороку. В капюшоне у встречного не было головы. Был даже отчетливо виден шов на внутренней стороне этого капюшона! От ужаса я на мгновение зажмурился, а когда открыл глаза, то увидел, что на тротуаре никого нет и видимо не было…

Деревянным языком я спросил Глеба: «Ты видел это?». Он испуганно отшатнулся: «Что?!». И я то же шарахнулся в сторону, потому, что понял – это не Глеб. И в то же время, я точно знал, что это он…

Одним словом, приятного  было мало и мне это не понравилось, так как страшного  и абсолютно не контролируемого, было в этом, на мой взгляд, гораздо больше, чем интересного. А вот у Глеба интерес превалировал над страхом, и не один раз удавалось ему и меня подбить на такие «путешествия»…

На самом деле, все вышеописанное - цветочки! Главное, упаси бог, в этом состоянии посмотреть в зеркало! Там такое! Это ни в сказке сказать, ни пером описать! Все кино ужасы – детские мультики по сравнению с этим!

Люди! – взываю я. Если однажды, вы сподобитесь накушаться препаратов «Красавки обыкновенной», т.е. Беладонны, ни в коем случае не смотрите в зеркало!!! Увиденное там может изменить ваше представление не только о человеке, но и о мире в целом и возможно, даже повлиять не лучшим образом на всю вашу дальнейшую жизнь!

Заканчивался 1982 год. Внезапно умер Леонид Ильич. Я очень хорошо помню этот день. Мы тогда в очередной раз прогуляли школу и сидели за болтовней и чаем дома у Глеба (родители, соответственно, были на работе). Услышав скорбную новость, мы страшно обрадовались, и вовсе не потому, что так уж ненавидели генерального секретаря ЦК КПСС, председателя президиума верховного совета СССР, Маршала Советского Союза, и не помню сколько раз (пять что ли?) героя Советского Союза, а потому, что сразу сообразили, что на фоне такого события, про наш жалкий прогул никто и не вспомнит!  Мы целый день смотрели телевизор, слушали траурную музыку и помпезные речи, смеялись, ехиднечали, а на самом деле, ни как не могли поверить, что это действительно случилось…

Это было так невероятно! Он был над нами всегда. Мы родились при нем, и всю нашу сознательную  жизнь  Он был главным. Он был олицетворением нашего дурацкого, но родного государства. Он был, может, нелепой и смешной в последние годы, но совершенно неотъемлемой частью всей нашей жизни. И вдруг Его не стало. Его больше не будет. Да может ли это быть?!

Говорили, что анекдоты про Брежнева, сочиняются в ЦРУ. Тогда это казалось нелепой выдумкой советской пропаганды, а вот сегодня, я, пожалуй, готов поверить, и знаете почему? Вспомните хоть один стоящий анекдот про Ельцина. Вспомнили? Нету! А почему нету? Чем он был хуже Леонида Ильича? Даже лучше был! Что? Чувство юмора у народа истощилось? Ни разу! Сколько было замечательных анекдотов про новых русских! Уважали его так сильно, что ли, что анекдотов не хотели сочинять? Ерунда. Нет, хошь, как хошь, а чего - то здесь не чисто!

Так вот, в тот день, мы, разумеется, вспомнили едва ли не все анекдоты про покойника. Как раз в разгар нашего веселья, с работы вернулся отец Глеба. Вопреки  ожиданиям, он нашего веселья совсем не разделил. Он сказал, что смеемся мы зря. Он сказал, что «Ленька» был великий либерал. Он объяснил нам, что значит, что председателем похоронной комиссии назначен Андропов. Он полагал, что наступают плохие времена и возврат к Сталину…

Как он ошибался! В его рассуждениях была логика, но в последующие несколько лет ,она  то ли перестала работать, то ли запустились какие-то механизмы, которых никто не мог видеть, то ли поражение в «Идеологической войне» приняло такие удивительные формы, но, конечно, такого маразма, который начал происходить после смерти «Дорогого Леонида Ильича» никто представить себе не мог!

Первое время мы ничего не замечали. То ли события развивались очень постепенно, то ли мы были слишком заняты подготовкой к поступлению в институты, что бы обращать на это внимание, но потом посыпалось, как из рога изобилия…  Чуть позже…

Но прежде, в неизменном Саулес Калнсе был отпразднован наступивший 1983 год и наверное, впервые в моей жизни, обращение к народу зачитывал не Брежнев, «наверное», потому, что я  этого обращения не слышал. Празднование, как я уже говорил, происходило без телевизора. Это был последний новый год в Саулес Калнсе.

Последующие полгода состояли, практически, из сплошной учебы. Приходилось наверстывать. При этом, Отец, полагал, что делаю я недостаточно, а точнее вообще ничего не делаю. Периодически он проводил со мной душеспасительные беседы, которые, портили обоим настроение и не давали ни какого результата. Он говорил, что ему больно видеть, как я повторяю его ошибки. Если бы тогда, кто-то сказал мне, что через много лет, то же самое, слово в слово, я буду говорить своему сыну, я бы, наверное, рассмеялся пророку в лицо! А вот подижь ты! И все понимаю, и молчать не могу! «Да… изменилась Одесса, а народ все тот же»…

Оценив реально свои возможности, я выбрал институт с относительно небольшим конкурсом, технический. Тем я добровольно обрек себя на усиленные занятия ненавидимой мной математикой и физикой. Жизнь превратилась в муку…

Осталось совсем не много светлых картинок из той последней школьной весны. Вот одна из них. Последний звонок отзвенел. В Сокольниках весна и свежая светло-зеленая листва на деревьях. Светит солнце, тепло. Я совершенно трезвый и абсолютно счастливый несу ЕЕ на руках вдоль-да-по алее. Все поет и слегка кружится голова. Я еще не знаю, что через час у меня поднимется температура, такая, что зашкалит термометр, и я свалюсь на две недели с ангиной. Первый раз в жизни с ангиной. Такой получился последний звонок.

После выпускного вечера, где-то в середине дня я пришел к ней. Пришел с жуткого похмелья. Она решила меня покормить. Я жить не мог, не то, что есть! Она не поняла. Она обиделась и разозлилась! Она просто не знала, что такое утро после пьянки. Счастливая!

Так школьные двери закрылись за мной и ничего такого особенного, ничего такого нового и другого не произошло. Странно, столько ждали окончания школы, так мечтали о новой, свободной, взрослой жизни! А оказалось все так прозаично. Я сдал экзамены в институт и был зачислен. Не сказать, что б это вызвало у меня дикий восторг. Я и не ждал ничего другого, зря, что ли все лето просидел за письменным столом? Теперь по окончании института, я собирался стать инженером-изыскателем. Это вполне, как я думал, соответствовало моим романтическим устремлениям. Вот только друзей у меня в институте не оказалось. Народ подобрался такой скучный, что и поговорить-то по душам было не с кем. Это был сюрприз! Мало того, что скучной была учеба, так еще и народ…

Нет, я не полюбил свой институт! Он остался в памяти мрачным, с бесконечными, путанными коридорами, с чертежами, лабами, зачетами, допусками. Все это иногда и сегодня снится мне в тяжелых, тягучих снах. Многие вспоминают студенческие годы, как самые счастливые. К сожалению, у меня совсем другие воспоминания…

                                                               

 

                                                                                 9

  

Район между Новослободской и Сущевским валом очень трудно назвать красивым. Мало того, я пожалуй не знаю более безнадежного места! Серо, мрачно, далеко от всех станций метро. Переполненные бестолковыми студентами трамваи и автобусы. Мрак! Одно скрашивало существование - рядом находился МХТИ, где обучался Глеб, и мед. Институт имени Семашко, где обитал еще один наш бывший одноклассник и закадычный приятель, Илья. Чуть подальше, но то же не далеко, был еще СТАНКИН и там на вечернем, то же учился наш друг, Гена. Таким образом, договорившись за ранее, можно было слинять с третьей, например, пары и найтись в одной из многочисленных в округе пивных! Для тех, кто подзабыл или не знает  в следствии, каких-то причин, что они, эти пивные, из себя представляли, я расскажу.

 Помещение, тесное или наоборот, просторное (может быть и так и этак, это ничего не меняет). В любом случае набито народом. Сидячих мест нет, за высокими столами надо стоять. Первым долгом, надо отыскать свободные кружки (обычно все заняты). Затем, отстоять очередь на размен и разжиться в окошке двадцатикопеечными монетами, для автоматов, наливающих разведенное пиво. Не даром, прекрасные эти заведения, заслужили название автопоилок! Там же, где размен, если повезет, можно было по необременительной цене, купить соленых баранок. После, в два приема, надо наполнить кружку. За двадцать копеек автомат наливал половину кружки. Потом еще надо было изыскать место и преткнуться к грязному столу, и… можно начинать! Понятно, такие сложные действия выполнялись не ради того, что бы выпить одну кружку и уйти. В затхлой атмосфере автопоилки, проводили мы не один час и выпивали иной раз по три литра подозрительной жидкости, которою, только по недоразумению называли пивом. Стоял многоголосый гул, под сводами плавали облака табачного дыма, пахло перегаром… Короче, ад! И кого только не было в этом аду! Алкаши, серьезные футбольные болельщики  с газетками «Советский спорт», студенты, преподаватели, пенсионеры. Все курили, толкались, говорили и медленно, но верно напивались. Насосавшиеся отваливали, им на смену немедленно приходили свежие…

И чего нас туда тянуло? А куда еще пойти? Дома родители, на улице, в парке, арестуют за распитие в общественном месте (что неоднократно и случалось). В модное кафе, дорого. Так что выбора-то особо не было, господа!

Так и сфотографировался первый семестр: Начертательная геометрия, дождь, серость, октябрь, смрадная пивная, дурацкий тубус под мышкой, дипломат на грязном полу… Тошно, друзья, тошно…

С ней мы виделись не очень часто. Вечерами она посещала подготовительные курсы архитектурного института, а я, соответственно, по – обыкновению, валял дурака.  Мы часами сидели на лестнице у квартиры Глеба. Курили и болтали о высоком, разумеется. О музыке, об устройстве мира, о том, как летом мы поедем в Крым и весь его пройдем пешком. Иногда, к нам присоединялся Мишель или еще кто-то из бывших одноклассников…

Было во всем этом что-то мучительное, какая-то вязкая скука и безысходность. Было ощущение надвигающегося чего-то, неизвестно чего, перед чем все становилось бессмысленным. Я искренне полагал, что это надвигается ядерный конец света. Как-то ужасно глупо было терять время в бессмысленной, казалось, учебе. Хотелось жить, жить немедленно! Что-то делать, куда-то двигаться! Но что конкретно скрывалось за этими желаниями? Ничего. Просто хотелось перемен. Не было ни близких целей, ни убеждений, ни веры, ни любви. Пустота и хоть кричи в нее, как в трубу.

Наступила зима, и с ней появилась хоть какая-то отдушина. По выходным, я с компанией катался на горных лыжах. Тогда обычно в Крылатском. Это была другая компания. Ни Глеб, ни кто-то еще из близких друзей не разделяли моего увлечения. Эти ребята, с которыми я катался, любо-дорого смотреть! Они жили здоровой радостной жизнью. Они не задавались сложными вопросами, они замечательно чувствовали себя в своих институтах и знали, чего хотели. Мне было с ними легко. И совсем немножко я завидовал им. Почему я был другим? Почему все мы были другими? Это, наверное, вопрос без ответа. Возможно, мы были чуть тоньше, чуть чувствительнее и замечали то, чего они заметить не могли или не хотели?

В студенческие каникулы, именно с этой компанией, добавив в нее Вадика, и еще кое-каких людей я поехал в Саулес Калнс. Это было великолепно! Так весело и здорово я не чувствовал себя, кажется, никогда в жизни! Весь день мы катались на лыжах, а вечером, после ужина отправлялись в корчму пить настоящее пиво. Потом плавно перемещались в бар, потом на дискотеку или в один из номеров, захватив гитару, петь и пить дальше. То-то радости было соседям! Этот дурдом продолжался до 3 – 4 часов утра, но в половине восьмого мы исправно поднимались на завтрак, и за тем выходили на гору. Катались, обедали и снова шли кататься, а вечером, гулянка возобновлялась…

 Это было не легко, и дня через три люди начали ломаться, и под разными надуманными предлогами отказываться от лыж. Самыми упертыми лыжниками оказались я и еще один парень, которого звали Макс. Только мы с ним умудрились до самого конца «отдыха» совмещать пьянство со спортом! Остальные сдались…

Нам так понравилась эта поездка, что мы, пытаясь воскресить то настроение, несколько раз собирались тем же составом в Москве! Потом это ушло, как это всегда бывает. Остались только воспоминания. Очень хорошие воспоминания.   

Она пыталась меня воспитывать! Еще в школе, она возражала против прогулов. Ей не нравилось со мной встречаться, если я был не трезв. Она … что собственно? А! Она берегла свою непорочность до восемнадцати лет! Это ж сколько надо ждать?! И, главное, зачем?!

Я думал, что эта связь стала меня тяготить. Я сказал, что не согласен ждать ее совершеннолетия. Я сказал, что нам лучше расстаться «на время». Я поцеловал ее на прощанье и хотел проводить до дома. Она сказала, что не надо, что это будет тогда вообще как-то…

Я стоял на лестнечной площадке и в тусклом свете лампочки видел, как она спускается вниз. Она улыбнулась и помахала мне рукой…

Нет, я не ощутил облегченья! Вместо него, пришла полная пустота и отрешенность. Вот тогда-то по-настоящему все и началось. Я был настолько самонадеян, что полагал, будто она будет меня ждать. Это я в глубине души так полагал, не отдавая себе в этом отчета. Я назначил себя свободным, как ветер! Но, странное дело, печаль стала верным спутником этой свободы.

Я много читал в то время. Как зачарованный, не отрываясь, всего за пару дней прочитал «Мастера и Маргариту», не понял и половины, но смутно догадался, что стоит за этим нечто огромное! Осилил Евангелие (то самое, которое утащил из деревни) и узнал, что путь указанный Иисусом, удивительно близок мне, хоть и не во всем я был внутренне согласен с его заповедями. Есенин стал моим любимым поэтом, массу его стихов я запомнил , совершенно не напрягаясь, так ложились они на мое тогдашнее настроение. Выпимши, я читал их наизусть километрами. Читал, сидя на теплой батарее в подъезде, где мы пили из горлышка вермут по два рубля семьдесят копеек, как сейчас помню! Читал прочувствовано, самозабвенно! Люди вежливо слушали, перебивали редко.    

Постепенно я погружался, нет, не в депрессию, но в некий такой  истеричный декаданс и самолюбование. Мне нравилось, например, с длинными своими волосами, в тертых джинсах, сидеть где-нибудь на ступеньках, в центре города и читать на виду у удивленных, как я думал, прохожих (а скорее всего им до меня не было ни какого дела) то же Евангелие и держать его так, что б было видно, что это за книга. Или часами сидеть на скамейке в скверике неподалеку от института и кормить голубей, умиляясь собственной кротости. Иногда, в этих мероприятиях, мне составлял компанию Глеб, и мы совместно рассуждали о вере и любви к ближнему. Хотелось при этом не быть изгоями. Хотелось  быть частью чего-то…

Разумеется, мы скоро нашли единомышленников, в лице студентов архитектурного техникума, а через них вышли на «систему» - существовавшее тогда полу подпольное сообщество хиппи. Жить стало любопытно. Каждый день открывал новые пласты подпольного быта и культуры, но печаль моя становилась все глубже, а трещина между мной и всем миром все шире. Вряд ли я понимал тогда, что происходит. Вернее, я не хотел этого понимать. Я думал, что мне нравится это мое состояние. Я находил определенную романтику в своем образе жизни, и поэтику в том бедламе, который творился у меня в голове.

Можно, в солнечный апрельский день , с утра оказаться на Ярославском вокзале, сесть на какую-нибудь электричку и через пять минут, увидев за окном симпатичную березовую рощу, сойти на станции «Маленковская». Это ничего, что ее название, напоминает сразу и о Сталинских репрессиях и о преодолении культа личности и его последствий. Выйдя на платформу, можно спуститься в темный, узкий и чрезвычайно мрачный подземный переход, и пройдя по нему выйти в совершенно другой мир! В этом другом мире будет легко дышать, будет светить радостное весеннее солнце и березы, еще голые, будут стоять с набухшими, готовыми взорваться зеленью почками, обещая впереди, волнующее и таинственное бог знает что! Дальше, надо пойти по тропинке, покрытой подтаявшим, хрустящим под ногами льдом, которая поведет вас перпендикулярно железнодорожным путям в глубину рощи. Потом, придется пересечь лучевой просек, и пройдя совсем немного на право, вдоль чугунного забора, войти через боковой вход на территорию парка. Вот тут-то и произойдет маленькое чудо! Вы окажетесь на, будто бы, уходящей в бесконечность, залитой солнцем, совершенно пустой аллее, окаймленной с обеих сторон , высокими, старыми деревьями, ветви, которых, как и ветви берез у станции  приобрели уже зеленоватый, обещающий лето оттенок. Ступив на аллею, можно почувствовать, каким плотным и густым стал воздух. Сердце заколотится в предчувствии чего-то небывалого, волшебного! Все вокруг будет каким-то не совсем обычным, каким-то преувеличенно отчетливым, выпуклым, полным светлой весенней энергии, которую вы будите ощущать физически, на протяжении всего пути, до первого перекрестка, где вы увидите людей. С этого момента, острота ощущений начнет спадать, но воспоминание о пережитом чуде, останется на всю жизнь.

Я не шучу и не выдумываю. Если вы немного верите в чудеса, попробуйте! Я почти уверен, что получится. Правда, сам я второй раз не пробовал. Не хочу рисковать, а вдруг ничего не будет? Обычно, чудеса не случаются два раза…

Очень не хотелось учиться, но еще больше не хотелось умаршировать в армию. Армейские рассказы совсем не радовали меня, и происходившее, судя по этим рассказам, в советской армии совершенно не вдохновляло на подвиги во имя Родины. Сессия висела домокловым мечем, ибо учеба была запущена. Был май месяц. Мы убивали время, как умели. Все было бессмысленно, пресно, мучительно, тягуче - скучно. Меня не радовали наши сборища, пьянки-гулянки, тусовки. Меня тянуло на меланхолию, хотелось спрятаться где-нибудь, что б никто меня трогал. Ни кому я не мог и не хотел рассказать об этом. Я улыбался, смеялся, а в душе, не понимал, зачем все, зачем вообще жить? И все это скручивалось и скручивалось и напрягалось, с каждым днем все больше, как пружина в заводной игрушке, когда поворачивают ключик…

Нужно было сделать усилие, что бы разорвать порочный этот круг. Нужно было, например, начать готовиться к сессии, но для этого нужна была энергия, а ее не было, словно кончился бензин. И чем дальше, тем хуже. Я сам загонял себя в угол, и все безнадежней, казалось, мне мое положение. Я действительно не видел выхода!

Наконец, однажды, вечером, мы чего-то такое толпились у выхода из метро. Курили, смеялись тому, что кто-то рассказывал. Я бросил случайный взгляд на лестницу, ведущую под землю, и увидел ЕЕ, бывшую мою девушку, ту которую я сам оттолкнул. Она выходила из метро и была не одна. Она шла под руку с незнакомым мне парнем и выглядела совершенно счастливой…

Сказать, что я остолбенел, это ничего не сказать! Оказывается, я подсознательно, не допускал возможности, что у нее может быть кто-то кроме меня! Надо мной будто гром грянул! Ноги стали ватными и все поплыло перед глазами. Она прошла мимо, не заметив меня, о чем-то увлеченно болтая. Так я первый раз в жизни почувствовал себя ПОЛНЫМ дураком…

Понятно, абсолютно никому на свете, я не мог рассказать то, что чувствовал в эти дни. Я начал делать глупости одну за другой. Во-первых, я позвонил ей и естественно, нарвался на мягкий ответ: « Я же тебе ничего не обещала».  Во-вторых, я в компании Глеба, отправился в гости к Вадику, у которого мать уехала на дачу и сутки усердно и мрачно пил. В-третьих, по пути  домой, я заглянул в местную автопоилку и выпил там, на дурную, похмельную голову пару кружек пива. Затем, придя к себе, я распечатал удачно хранившуюся пачку Тазепама, выдавил на ладонь пятнадцать таблеток и проглотил. Посидел, подумал, написал на бумаге : «Прошу никого не винить» съел еще пятнадцать таблеток, положил записку на опустевшую упаковку вышел из дома и пошел в сторону центра…

Чего я хотел добиться? Умирать я явно не собирался. Хотел бы умереть, сидел бы себе дома. Чего ходить-то? Что б подобрали, когда упаду? Видимо так, но вряд ли я отдавал себе в этом отчет.

Я успел уйти достаточно далеко. Вспышки памяти: Улица Кирова, Большой театр, машина скорой помощи, кушетка (как потом оказалось в институте Склифосовского), отец. Все.

Вообще-то, по-хорошему, из «Склифа», меня не отцу должны были отдать, а прямо в добрые руки врачей-психиатров. Так предписывала им инструкция. Попались хорошие люди, пожалели. Спасибо.

Потом мне было стыдно. Но не так, что бы уж очень . Я до конца не понял всей нелепости своего поступка. Потом стало легко, будто разрядилось давно копившееся напряжение…

  Поднапрягшись, я сдал сессию, и началась геодезическая практика. Происходило это все в г. Ногинске, куда каждое утро приходилось мотаться на электричке. Это было весело. Мы встречались с утра на Курском вокзале, толпой грузились в вагон и катили. Кто-то таскал с собой магнитофон, и всю практику, слушали мы совершенно непривычные, совершенно свежие тогда «Примус», «Динамик», таинственный и малопонятный «Аквариум» и, наконец, совершенной бомбой было «Браво» с их «Желтыми ботинками».   

В Ногинске, прямо рядом со станцией, была какая-то забегаловка, где прямо с утра, запросто, продавали Портвейн в розлив. После стакана Портвейна, под музыку, ковыряться с теодолитом или нивелиром было совсем не так скучно, как может показаться. Самое странное, что не смотря на музыку, портвейн и прочие отвлекающие факторы, кое-чему нас научили. Вот, кажется, дай мне сегодня теодолит, которого я с той поры и не видел близко, и вспомню я, как делать тахеометрическую съемку, например. Правда, все это оказалось совершенно лишним. Как-то вот не пригодилось…

По окончании практики, отец пристроил меня в геологическую экспедицию, на Алтай. Там работал его знакомый геолог. Я с радостью согласился! Романтика!

Поездка получилась довольно дуратская, так как из-за организационных неурядиц и поломок машины, почти все время (а был я там две недели) мы просидели в базовом лагере, у подножия Белков и в настоящий маршрут я сходил всего один раз. В прочем, сама дорога (я ехал поездом почти четверо суток), через Волгу, Урал и через Казахстан произвела на меня огромное впечатление. Это стоило увидеть! Одна казахская раскаленная, совершенно ровная степь чего стоила! Поезд шел через вызженные эти просторы, целые сутки и ни городов, ни деревень не было видно. Только редкие полустанки среди степи: Будка на которой написано название, два-три тощих деревца и цистерна с водой.

 Стоило увидеть и город Усть –Каменогорск (то был конечный пункт  моей железнодорожной одиссеи), и реку Иртыш, на диком бреге, которой сидел некогда Ермак, объятый думой. И путь до лагеря на грузовике по предгорьям Алтая. Короче, впечатлений осталась масса. Я вернулся в Москву с совершенно ясной головой. Право, лучше бы было не возвращаться…

Вернувшись, я окунулся во все тоже болото, которое за время моего отсутствия и не думало меняться! Естественно, меня моментально засосало обратно. В том сентябре мы узнали, что такое Джеф. Кажется, сегодня, это слово уже не о чем ни кому не говорит. Вот и замечательно, а я не буду приводить его другие названия, потому, что со всеми основаниями, считаю это «не наркотическое» вещество, как и все остальные подобные абсолютным злом! И не хочу, пусть даже, очень косвенно, способствовать популяризации.

 Хотите получить ответы на все возможные вопросы? Как родилась вселенная? Как устроен мир? Джеф все это знает!  Хотите возлюбить ближнего своего? Ощутить всем своим естеством, что все люди братья и сестры? Джеф даст вам это прочувствовать! Хотите понимать друг-друга, почти телепатически, мгновенно и точно? Он и это умеет! И еще многое другое, но за все это он берет плату и плата эта непомерна!

Он не похож на традиционные наркотики. Укол… и голова становится кристально ясной! Мысль обостряется невероятно. Поток мыслей настолько стремителен, что язык не поспевает за ним! Поэтому общение с нормальными людьми, которые находятся  в нормальном состоянии, становится невозможным. Они не понимают того, что им говорят и смотрят на тебя, как на сумасшедшего. При этом группа находящихся под действием Джефа людей, вообще практически не нуждается в словах, действуя как-то мимо них. Слова являются в их общении… проводниками, что ли, которые запускают какие-то более совершенные способы передачи мыслей. Если со стороны послушать, то что они говорят, так это какой-то бред, который они к тому же несут, практически одновременно, даже не перебивая друг-друга, а просто на встречных курсах! А изнутри, картинка совершенно другая! Все тайны мира открыты тебе! Все «вечные вопросы» выглядят детскими! И рядом с тобой, такие же полу боги, которым то же открыто все, и так приятно общаться с ними! Они не просто понимают тебя, они твои братья-единомышленники! У всех одно общее прекрасное откровение!

Увы, это продолжается минут тридцать, от силы, а потом…  Потом приходит расплата! Становится плохо физически, как при высокой температуре, но только хуже. На много хуже! Но не это главное. Главное, что будто снимаются все защиты и подступает такая тоска, такая незащищенность, что даже выть и плакать нет сил. В мозгу нескончаемой вереницей идут тяжелые, тягучие образы и кажется, что это будет продолжаться вечно, потому, что ощущение времени теряется. Это страшно тяжело! У меня нет слов, что бы описать это, так же, впрочем, как не описать словами и первую фазу.

Но что интересно, все что понял, все, что узнал в первой фазе, в нормальном состоянии не помнишь! Помнишь, что было потрясающее озарение, а какое именно, что именно узнал-то? Вот этого-то вспомнить и не получается! Зато помнишь, что было хорошо, так хорошо, как никогда в жизни! Помнишь, что потом было плохо, помнишь, что очень плохо, но как-то быстро забывается НАСКОЛЬКО плохо! А вот, насколько ХОРОШО, это помнится отлично!

И ясное дело хочется повторить. А раз хочется…

… Разумеется, наступает «второй раз». Второй раз, похож на первый, но с маленькой поправкой. Теперь, за несколько минут, до окончания фазы озарения, испытуемый отчетливо вспоминает и чувствует, ЧТО сейчас начнется и готов все отдать, что бы оттянуть этот момент! И следует еще один укол. Это помогает, но уже не так здорово и всего минут на пятнадцать. Третий укол дает еще минут пять, а потом неотвратимо, как возмездие, наступает вторая фаза, только соответственно усиленная в разы относительно той, что возникла при первом опыте. И много часов мучается несчастный! Мучается и ни чему не учится, потому, что «вернувшись», опять помнит про хорошо, и не помнит про плохо.

Мне, можно сказать, повезло. Я, оказалось, отношусь к той породе людей, которым можно это попробовать, которые умеют пройти по краю и не упасть. Не все такие. И не только в свойствах характера, наверное, дело. Я еще вернусь к этому, а пока, хочу только сказать, что и через годы, через многие годы после того, как я последний раз подходил близко к Джефу, я помнил, как это было хорошо. Да так помнил, что стоило вспомнить получше, например, для того что бы рассказать об этом кому-то, как сердце начинало учащенно биться и ладони покрывались потом! Вот так вот!

 «Я хочу предупредить моих друзей, о страшной опасности, которая подстерегает их, а они даже не подозревают о ней!» - писал Экзюпери. «Дети, говорю я, берегитесь баобабов!» - это от туда же.

 Я лично знаю троих, которых, Джеф полностью подчинил и свел сначала с ума, а потом двоих и в могилу! Одного из них звали, Глебом.

 

                                                                                  10

  

Честно говоря, этот период жизни, мне описывать тяжело и неприятно. Я бы с удовольствием пропустил сразу несколько лет. Но это ведь пересмотр, а не киносценарий. Из песни не выкинешь слова. Все что было, было не зря, все сыграло свою роль, хоть и не всегда сразу поймешь, какую именно. Для того ведь и пишу, что бы попытаться понять, какую…

Осень крадучись входила в город. К этому времени, я уже успел ее полюбить. Бывают такие дни, когда пасмурно, но сухо. Холодный ветер гонит по аллеям парка разноцветные листья. Асфальт сухой и ни что не мешает листве подняться над ним и закружиться в прощальном танце. В такой день хорошо  было надеть свитер, а сверху ветровку, закутаться в нее по плотнее и просто одному побродить по аллеям  любимого парка, вдохновенно глядя вокруг, жалея об уходящем лете, жалея себя любимого, жалея весь этот доблестный мир, с подвешенной над ним атомной бомбой. Можно еще при этом напевать себе под нос что-нибудь вроде:

                                           

                                         «Нет на острове том ни дверей, ни окон и нет границ.

                                           Лишь шумит листва, неба синева, пенье райских птиц.

                                          Он в море стоит, как будто зеленый цветной паром.

                                          Нет мудрецов, нет там дураков, нет военных зон».

 

Именно этой осенью я написал свои первые рассказы. Я читал их друзьям, им нравилось, но это было не то. Мне хотелось сделать что-то другое, хотелось написать что-то короткое, емкое, отражающее мое внутреннее состояние. Не сразу я пришел к стихам. Сначала, в октябре, пришлось поехать  «на картошку».

 Существовала тогда такая развлекуха, студентов второго курса, в обязательном порядке, отправляли в подмосковные колхозы – совхозы на уборку урожая. Почему-то самое передовое в мире сельское хозяйство не могло обойтись без студентов, солдат и инженерно-технических работников.

Колонна из нескольких автобусов, доставила наш ССХО – студенческий сельско-хозяйствейнный отряд, в Дмитровский район, в деревню Кульпино, которая входила в состав совхоза «Рассвет». Совсем скоро, он был переименован нами в «Закат», так как никаким рассветом там и не пахло.

Нас разместили в здании школы, превращенном в общагу. Куда девались школьники, не имею ни малейшего представления. Вымерли, что ли, как мамонты?

Здание не отапливалось, по каким-то таинственным причинам, ибо система отопления в нем присутствовала. Туалеты и душ, так же не функционировали, правда, имелись умывальники и деревянный скворечник, типа сортир, на улице. Скворечник этот имел интересную особенность, он был закреплен не на четырех, как положено, опорах, а на трех и, как-то неудачно. Короче, справляя нужду, необходимо было еще удерживать равновесие, дабы не завалиться вместе с ним на бок! Понятно, что пользоваться им было практически невозможно. Никто и не пользовался, благо роща с редеющей листвой была не далеко.

Как на грех, зарядили дожди. Телогрейки наши мокли и разбухали от воды. Имелась сушилка. Она была оборудована могучим электрическим теном и вентилятором. Телогрейки, правда, за ночь в ней не успевали высохнуть, но сапоги и портянки, вполне. Впрочем, через неделю тен сгорел.

Нас поднимали в семь утра . Сделав усилие, мы выбирались из под теплых одеял, с проклятиями натягивали штаны и майки, умывались в очередь и ломились в сушилку, пока она еще работала, за сапогами и сырыми, но теплыми телогрейками. Потом топали в столовую, где кормили какой-то несъедобной гадостью. Не помню, что обычно было на завтрак, зато помню фирменное обеденное блюдо аля-Кульпино: Подается в эмалерованной миске. Холодный рис и хвост предварительно копченой, а потом зачем-то (догадайтесь за чем) отваренной сардинелы.

Если взять сардинелу за хвост, вынуть из миски и бросить на стол, а потом перевернуть миску и кулаком стукнуть по ее донышку, то получится кулич из риса. Если, затем, попытаться взять этот кулич рукой, из этого ничего не выйдет и не потому, что кулич разрушиться, нет! Он выскользнет из пальцев, и полностью сохраняя форму, поедет  по грязно-голубому жирному пластику стола. Хоть в хоккей играй!

Работы были разные, приходилось собирать картошку, которая оставалась за комбайном, собирать, без помощи комбайна, кормовую свеклу и складывать ее в здоровенные кучи, а так же работать на сортировке картофеля. Вот последнее представляет наибольший интерес, ибо скрывает тайну, разгадку, которой, я не знаю  по сей  день и, наверное, уже не узнаю никогда! «Сортировка» - это довольно хитрое устройство. В нее вываливают самосвал картошки, а она сама сортирует ее по размеру. Из нее выходят четыре транспортера. С первого сыпется земля, которую надо успевать откидывать совковыми лопатами в сторону, подальше, что бы трактор потом мог ее куда-то такое отгрести. Со второго , земля сыпется вперемешку с мелкой картошкой, размером меньше шарика для пин – понга. Нам объяснили, что эта картошка идет на корм свиньям. Мы так поняли, что свиньи – это мы, городские жители, потому, что именно эту картошку продавали обычно в овощных магазинах. Впрочем, такой картошки было не много. Гораздо больше сыпалось с третьего транспортера. Это была, якобы, картошка на семена. Видно, это так и было, так как в магазинах, ее не было никогда, разве что на рынке, у частников, можно было найти такую. А вот с четвертого транспортера, мощным потоком ,перла здоровенная, красивая картошища! Ее было полно, больше, чем всей остальной вместе взятой! И вот загадка – куда она вся потом девалась? Нет, я серьезно! Если кто знает, расскажите! Правительство и аппаратные работники, столько съедать явно не могли. Все на спирт и крахмал? На помощь голодающим Эфиопии? На нужды обороны? Право, я ума не приложу!

Так мы работали, а вечерами, заваривали чай, «титан», слава богу был, делились привезенными из дому конфетами – баранками, рассказывали анекдоты, смеялись, пели.


Данная категория не содержит объектов.