Purple Hearts Диана Ван Ходло
Главное меню
Главная
Биография
НОВОСТИ
Картинная галлерея GALLERI
Ссылки
Контакты
Поиск
Полная биография в трех частях
ПЕРЕСМОТР Д.Ванходло
отрывок 1
отрывок 2
отрывок 3
отрывок 4
отрывок 5
отрывок 6
отрывок 7
отрывок 8
отрывок 9
отрывок 10
Соленый вкус солнца
Соленый вкус солнца 1
Соленый вкус солнца 2
Соленый вкус солнца 3
Соленый вкус солнца 4
краткие новости
не картины
НАИВНЫЕ ДЕТИ
ОЧЕНЬ НАИВНЫЕ ВЗРОСЛЫЕ
СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩИМ ХУДОЖНИКАМ
мудрость
Э.Бортник ПЕСНИ
Райвич Н. Рассказы
Роман Артман Монах Нах
Дмитрий Ванходло Стихи
Е.Круподерова Стихи
Разное . Не моё
ДНЕВНИКИ МАРУСИ
женщинам
Суперважная информация
АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВ .СТИХИ И КАРТИНЫ
Посвящения и подарки Диане Ван Ходло
РИТА ЕЛЬЦОВА . Стихи
Новенькое от Дианы Ван Ходло
Краткая биография Дианы Ван Ходло
SpyLog
отрывок 7

                                                                            11

 

Слава богу, всякие психотропные препараты я оставил в покое, зато началось, какое-то безудержное пьянство. Ну, не жилось нам, как людям!

Иногда, направляясь вечером в магазин, мы начинали прикидывать, который день подряд это происходит? Пугались, насчитав, что уже четвертый, мучились совестью и все равно шли! Компания наша расширилась, к нам присоединились, как я уже упоминал, друзья нашего бывшего одноклассника, Алексея. Они учились в архитектурном техникуме. Кажется, от них я и узнал, что бывшая моя девушка, провалила экзамены в МАРХИ и поступила в их «технарь». Это так, к слову.

Видимо, для того, что бы мы совсем не учились, занятия в моем институте перенесли на вторую смену. Т.е. учеба начиналась часа в четыре. Обернулось это тем, что все мои товарищи, вместо того, что бы идти с утра в свои учебные заведения, приперались ко мне и сидели у меня целый день. А когда наступало время моей учебы, мы перекочевывали, например, к Глебу, типа, он вернулся с занятий, и сидели дальше там. Соответственно, все мы на учебу попадали очень нечасто.

И пошло по второму кругу. Неотвратимо приближалась сессия, ни какие курсовые готовы не были, преподаватели были настроены враждебно в следствии моих постоянных прогулов, и как выпутываться из этой ситуации было совершенно не понятно. Я решил ни как не выпутываться. Я решил, что будь что будет. Естественно! Это был самый легкий путь. Тогда я всегда выбирал путь наименьшего сопротивления. Я был, во многом подобен воде, которая течет под уклон. Возможно, будь я один в такой ситуации, я повел бы себя иначе, но со мной всегда был Глеб, положение  которого было ничем не лучше. За компанию, оно всегда проще…

Какого же было мое удивление, когда я вдруг узнал, что Глеб, в отличие от меня, подстраховался. Он, втихаря, подготовил себе медицинских справок на сорок дней болезни. Этого было достаточно для получения академического отпуска. Это был сюрприз! Почувствовав, что тонуть придется одному, я забеспокоился, заметался и начал форсировано пытаться сдавать всякие курсовые. Сидел над чертежами ночи на пролет, нахлебавшись чифиря, утром, падая от усталости, тащился в институт их сдавать, но было слишком поздно. Я не успевал.

Сегодня, мне совершенно ясно, что я был просто инфантильным юношей и именно с этим, и ни с чем больше, были связаны все мои проблемы. Сегодня, я ясно вижу, что выход был прост, как апельсин – нужно было прекратить учебу, раз уж она так катастрофически не клеилась, и топать в армию, а после нее разбираться, как дальше жить. Сегодня, я знаю, что от себя не убежать и не спрятаться, что если увильнуть от проблемы, она обязательно найдет тебя снова, возможно, в другой ипостаси, в другом времени и месте, но убежать от нее навсегда не получиться. Ведь, все мои проблемы – это я сам. Все эти вещи, они очевидны для меня сегодня. Тогда, в восемнадцать лет, я не мог этого понять. Я не был готов к пониманию. У меня не было энергии и смелости, необходимых, для такого понимания. Я решил, как и Глеб, увильнуть.

Договорившись, не без помощи отца, с районным терапевтом, я «заболел» вегетососудистой дистанией. Почему мне не пришло в голову спекулировать вполне реальными болями в спине? Не знаю… Это было бы, куда более логично.

Получилось все очень долго и хлопотно, но, в конце концов, вожделенный академический отпуск был получен. В процессе его получения, кроме хождений по полеклиникам, как водится, каждые три – четыре дня, делать было совершенно нечего, а потому, мы с Глебом и Геной, который так же составлял нам компанию, очумели совсем. Чего мы только не вытворяли! Как вспомню, так вздрогну. Просто удивительно, что все остались живы - здоровы и на свободе. Впрочем, ночь в КПЗ, как-то раз, нам с Геной провести довелось, но это абсолютно ничему нас не научило и показалось даже почетным, и увлекательным приключением.

Посреди этого угара, как гром средь ясного неба, в один из серых февральских дней, раздался телефонный звонок. Это звонила ОНА. Та, единственная, среди водоворота разных девичьих лиц, которая, как оказалось, имела значение. Собственно, она звонила с претензией. Она звонила выяснить, что это за слухи, я про нее распространяю. Я не распространял, про нее абсолютно ни каких слухов, о чем и сообщил. Для более подробного объяснения мы решили встретиться и встретились. На улице была зима и мы быстренько оказались у меня дома…

 Чуть позднее, я написал стихотворение, которое, во многом сейчас дублирую своим пересмотром:

                                                               Я видел песок и воду, я видел брызги и пену.

                                                               Слагая свободную оду, море ломилось в стену.

                                                 И были большие люди, знавшие все на свете!

                                                 Я думал, что так и будет, так думают все дети.

Мы на песке лежали, под голубым небосводом.

Они летели над нами, призраками свободы.

                                                  Потом, я увидел лица, и пляжи увидел сверху.

       И мне захотелось скрыться, и стало впервые скверно.

       Мы по горам гуляли, гордые, словно олени,

       Они летели над нами, как серебристые тени.

Потом, началась трясина. И нервы стали, как струны

В расстроенном пианино. Поплыли круглые луны,

Откуда-то взялись страхи, и мир на куски распался,

И красный мужик в папахе, мне крикнул: «Ага! Попался!»

Шагая, меж скользких тварей, сквозь дождь пустоту и скуку,

                                                                        Я верил – и в этом кошмаре, мне кто-то протянет руку.

Она появилась сзади, закрыв мне глаза руками.

Тяжелым, слепым отрядом они летели над нами.

Мы у воды стояли, мы любовались природой.

Они высоту набирали, пользуясь ясной погодой.

Они ворвались, как пламя. Земля задрожала от гула.

Они летели над нами, страшные будто акулы!

Они летели над нами, они летели над миром.

Ревели над головами, блестящие, как секиры!

              Они накрыли дорогу, нашего поколения.

              И я поднимаю тревогу! И я хочу избавления!

Они над нами с рождения. Они над нами давлеют.

И в наших глазах затмение, и наши души слабеют!

На нас навалили бремя сверхзвуковых самолетов.

Ясная ночь – это время, удобное для налетов.                                     

И так, все началось и закрутилось снова. И вроде, все было по прежнему, и в то же время, совсем иначе. Мы оба стали старше за этот год. Мы больше небыли школьниками, но и вполне взрослыми, мы то же еще небыли…

Однажды, прочитав приведенное выше мое стихотворение, отец сказал, что это какие-то не мужские стихи. Я не понял и спросил, почему собственно? Он ответил, в том духе, что автор весь такой, тонкий, страдающий и чувствительный, а мир вокруг, весь такой железный, враждебный и не правильный.

Тогда я не понял о чем он. Сегодня, перечитывая свои старые стихи, я вижу, что он был абсолютно прав. Это действительно были детские стихи, потому, что и сам я еще долго оставался ребенком, который только играл во взрослого. Знаете, во мне и сегодня еще много детского, только вот я не знаю, хорошо это или плохо.

                                                                     Почтальон.

И так, я получил «академ» и учеба отменилась до осени. Отец потребовал, что бы я шел работать. Кажется, это он посоветовал мне пойти на почту. Эта работа не занимала много времени, однако, она мне совершенно не нравилась! Я находил эту работу тяжелой. Мне не по кайфу было подниматься в пять утра, топать в темноте на почту, не проснувшись, в соответствии со списком, раскладывать по адресам газеты, журналы и письма. Потом загружать их в почтальонскую сумку и таскаться с ней по вонючим подъездам, распихивая все это в почтовые ящики. По неумению, все это занимало у меня гораздо больше времени, нежели у матерых почтальонш. Кроме того, по невнимательности, я допускал ошибки, а ошибки вызывали жалобы со стороны адресатов и соответственно втыки, со стороны начальницы отдела доставки. Однажды, по рассеянности я перепутал дома! Т.е. почту одного дома опустил в ящики другого и наоборот. Понял я свою ошибку, когда процентов восемьдесят почты, уже лежало в «неправильных» ящиках. Что было делать? Я нашел «отличный выход»! Я раскидал остаток корреспонденции по ящикам, вернулся на почту, оставил там сумку и больше там никогда не появился. Вернее, появится все- таки пришлось. За зарплатой. Через некоторое время мне позвонили и предложили прийти и получить зарплату за те две или три недели, которые я успел отработать! Я очень удивился! Пришел, быстренько получил деньги и тихонько смылся, не попавшись на глаза моей бывшей начальнице.

Так закончился мой первый трудовой опыт…     

 

                                           Подсобный рабочий второго разряда.

 

Моя трудовая книжка представляет определенный интерес. Она полна не совсем привычными записями и начинаются они прямо с первой страницы: Профессия – Подсобный рабочий второго разряда. Образование – не законченное высшее. Эта удивительная запись идет со мной через всю жизнь! Да она одна уже все говорит о человеке! Я вообще удивляюсь, как меня с этой книжкой принимают на какие-то работы!

Понимая, что бездельничать мне все равно никто не позволит, я озадачился, куда бы такое мне пойти поработать? Решение пришло само. Как-то вечером, я валялся на диване и слушал магнитофонные записи всяких бардов. На песне Кукина «А в тайге по утрам туман», я вспомнил свою летнюю поездку на Алтай, и отчетливо осознал, что хочу поехать куда-нибудь с геологами.

По моей просьбе, через каких-то дальних знакомых, отец вышел на доктора геологических наук, который имел престранное имя Свет Моисеевич Кравченко, и собирался на полевые работы в южную Якутию, а точнее на Алдан. Экспедиция была от Института Минералогии и Геологии Редких элементов.

Все складывалось замечательно, только надо было принести справку, о том, что я являюсь студентом и до сентября нахожусь в академическом отпуске. И тут неожиданно возникли сложности. Декан заявил мне, что если я желаю работать, в период моего отпуска, то я должен работать в студенческом отряде, который будет обслуживать «Игры доброй воли». Это была такая затея Партии и Советского правительства, как я понимаю, в противовес Олимпиаде и на зло проклятым буржуям, которые бойкотировали московские Олимпийские игры. Мне эта идея (не «Игры доброй воли», а работа в студенческом отряде) совершенно не понравилась, уже по тому, что меня к этому принуждали. Декан был непреклонен. В итоге, справку я просто подделал.

Вопрос моего участия в экспедиции был решен, но до нее оставалось еще почти два месяца. За это время, я успел наворотить делов! Во первых, подруга моя «залетела» и был сделан аборт. Во вторых, об этом узнал ее отец. В третьих, он потребовал что бы она прекратила отношения со мной, мотивировав это тем, что я еврей, практически, а значит никогда на ней не женюсь, а стало быть и нечего со мной встречаться. Услышав это все, я принял «очень зрелое и взвешенное» решение: я сделал ей предложение. Она, видимо, «взвесив все за и против», приняв во внимание, что человек я «состоявшийся, серьезный, надежный и обеспеченный», решила его принять! Мы отправились в ЗАГС и подали заявление. К великому моему удивлению оказалось, что распишут нас только в конце ноября месяца, а на дворе стоял май! Быстро и эффектно не получалось.

Надо ли говорить, что родители, особенно, как это не странно, с моей стороны были в легком шоке! Надо ли говорить, что я не понимал, почему, собственно?

Впрочем, кажется, я забегаю вперед. Выяснения начались только осенью, а в конце мая, я стал подсобным рабочим второго разряда…

Я начал трудиться на некоем объекте, который носил загадочное название ДПИ. Я как-то не догадался поинтересоваться, что это собственно будет такое. Видимо, это собиралось стать каким-то крупным проектным институтом. Это были два 14-ти этажных здания, стоявшие напротив друг друга. Они были, как братья близнецы. Это был нормальный советский «долгострой» (строительство продолжалось уже лет десять), впрочем, к тому моменту, когда я присоединился к этому великому делу, каркасы обоих зданий уже были готовы. Мы занимались, вернее сказать, должны бы были заниматься, строительством внутренних перегородок.

«Мы» - это была бригада, в которую кроме меня входили еще четверо мужиков. Все они были командировочными из разных городов великого и необъятного Союза. Один был из Белоруссии, кажется, из Могилева. Другой из загадочного города Львова, что находился, и, наверное, находиться по сей день, на овеянном легендами западе Украины. Третий был из Алма - аты и ненавидел Казахов. А четвертый, вообще, не помню откуда, а может, и не было его, не важно это! А важно, то, что объединяло их всех – никто из них не был строителем, никто не приехал в Москву по доброй воле и все они работать не желали совершенно!

До одиннадцати часов утра они корчились, пытаясь спать, и боролись с похмельем на лавках в бытовке. В одиннадцать, кто ни будь из них отправлялся в ближайший магазин за пивом ( я равно отказывался и бегать за пивом и пить его, почему-то не хотелось). После того, как им становилось несколько легче, мы поднимались на наш двенадцатый этаж. Туда нам поднимали краном бадью раствора, который должен был по - идее идти на строительство перегородок, строить которые, никто из нас не умел и не хотел. Вернее, я может и строил бы, но никто мне этого не велел и не учил, а велели время от времени перемешивать раствор, что бы он не высыхал, а вечером, по указанию прораба, мы выбрасывали его на пол в одну из многих будущих комнат, «на стяжку». Вот собственно и все, что мы там делали. Кроме нашей бригады, никто на нашем здании больше и не работал.

Если кто-то не верит, что все было настолько печально, так я ручаюсь за подлинность этого рассказа и готов повторить, хоть под присягой, каждое слово!

Так свободного времени у меня было много, практически целый рабочий день. Занятий я себе нашел всего два. Первое ломать кирпичи, второе загорать на крыше. О! Много, много часов провел я, исследуя свойства кирпичей и проверяя их прочность и свои нервы! Я уже писал об этом раньше. С маниакальным упорством я ломал кирпичи руками. Начинал с кирпичей неудачных, с тех которые были неправильной формы, узкие в середине широкие по краям, изборожденные глубокими трещинами. Ломал по началу такие, ломал в руковицах. Часто кирпичи отказывались ломаться, и я пребольно отшибал себе руку, но лишь боль немного утихала, я брался за следующий кирпич. К концу месяца, я поднатарел в этом деле так, что мог голой рукой разнести практически любой кирпич, кроме редких экземпляров, которые оказывались вдруг, какого – то необычайно высокого качества и ломаться не желали ни в какую. Такие вызывали у меня известное уважение, и я складывал их в отдельные кучки. Мужики посмеивались, обзывали каратистом, алмаатинец звал с собой, в Алма – ату, бить казахов. Так я провел месяц и за свои труды получил аж 150 рублей! Это были для меня огромные деньги! Совершенно не помню, как я ими распорядился, уверен, что как ни будь бестолково…

                                          

                                             Санинструктор при геологической партии.

 

Ветер перемен! Ветер дальних странствий! Я и сейчас люблю это, наверное, больше всего на свете.

Приближался день отбытия на Алдан. А она сдала сессию, и собиралась к бабушке в Даугавпилс. В моем альбомчике, где я пытался писать рассказы и первые стихи, она нарисовала картинку, лаконичную и талантливую. Все кто видели ее, говорили: «Ух ты!» Там несколькими уверенными карандашными линиями была очерчена взлетная полоса, только что взлетевший, но уже крошечный самолет, и девушка, как бы в двух ипостасях. В первой она стоит спиной к зрителю и смотрит в след улетающему самолету, во второй, поворачивается к самолету спиной,  соответственно к зрителю лицом, и делает шаг, одновременно запахивая длинный плащ…

… Я был оформлен, как санинструктор. Мне пришлось пройти курс санитарии и оказания первой помощи. Естественно, все это коротенько, формально и забавно. Заниматься в экспедиции мне предстояло совсем не этим.

Ранним туманным утром, в самом конце месяца июня, огромный, по тогдашним представлениям, лайнер ИЛ – 62, имевший на борту всего – то человек двадцать (сегодня такое расточительство сложно представить!), легко оторвался от домодедовской полосы, и взял курс на далекий, неведомый мне, и сказочный город Якутск. Почти весь полет я проспал, потому что ночь перед отбытием была совершенно бессонной. Один раз, проснувшись, я выглянул в иллюминатор и в просвете между облаками увидел внизу величественные горы. Кто-то пояснил, что это Саяны. В следующий раз я очнулся, когда самолет уже снижался, и извивалась под крылом широкая и темная лента реки Лены.

В Якутске мы пробыли недолго, кажется, дня два. Убей, не помню, где мы там жили, и что делали. Помню, что дома у нашего начальника отряда, мы ели окрошку и знакомились (точнее я знакомился, остальные были отлично знакомы) с Якутской частью нашего отряда, и посреди обеда я уснул. Вообще, из-за бессонной ночи, перелета, разницы во времени и белых ночей, которые имели место быть в это время в городе Якутске, мой бедный организм совершенно запутался! Среди белого дня я вдруг начинал клевать носом, и наоборот, ночью совершенно не мог заснуть. Ворочался с боку на бок, пытался считать слонов, наконец, отчаявшись, поднялся и долго бродил по пустынным улицам незнакомого города и думал, сошел ли я уже с ума, или все таки еще не совсем?

Вскоре мы выдвинулись на юг, в город Алдан. Мне объяснили, что лучше, все - таки, северный Кавказ, чем южная Якутия. Я не очень понял, почему, собственно, но после, мне представилось достаточно возможностей узнать почему.

Московская часть отряда, включая меня, летела самолетиком ЯК – 40, а якутяне поехали на двух приданных к отряду машинах 66 – ом ГАЗе и УАЗике. Самолет наш шел не высоко, погода была ясной, под крылом, разумеется, о чем-то пело зеленое море тайги. Все складывалось вполне по канонам. Тайгу пересекали то тут, то там, какие-то похожие на реки извилистые ленты, но это были точно не реки, потому, что реки не бывают совершенно желтого цвета.  Я тогда еще не знал грустную правду об этих желтых лентах.

Город Алдан, скорее был похож на подмосковный поселок средней величины, который только по недоразумению получил собственный аэропорт и значился на картах, как город. На улице Ленина, (а куда ж без нее?) стоял памятник двум «алданским рогоносцам» - два бронзовых красноармейца в буденовках, один как бы русский, второй, соответственно, якут, держали на поднятых руках, над собой, зачем то лосиные рога. Что хотел этим сказать скульптор, осталось для меня загадкой.

Второй достопримечательностью Алдана, была доска почета, у ворот главного и, кажется, единственного предприятия – золотопромышленного комбината. Собственно, примечательна была не сама доска, а жуткие рожи, которые на ней висели! Честное слово, место им скорее было на доске «Их разыскивает милиция»! Позднее, я имел удовольствие познакомиться с некоторыми золотопромышленниками и понял, что ужасные они только на лицо, а внутри добрые, совершенно, как те несчастные люди – дикари.

Базовый лагерь находился всего в двух километрах от Алдана, на окраине поселка Арачен. Это были три жилых вагончика с двухэтажными нарами внутри. Каждый вагончик был поделен на две комнатенки, и каждая комнатенка была, судя по количеству спальных мест, рассчитана на четверых. Мы же размещались по два человека в комнатке, потому имели относительный комфорт.

Помимо вагончиков в лагере имелся просторный деревянный сарай, который выполнял функции кухни – столовой – каюткомпании, а также нежилой вагончик, задействованный под склад.  Метрах в тридцати от лагеря размещался сортир с флагом. Поднятый флаг означал, что занято, опущенный, соответственно, что свободно. Частенько, кто-то из нас, по рассеянности забывал флаг опустить, и тогда через некоторое время, возникала проблема, которая разрешалась при помощи переклички.

Лагерь очень мне понравился, понравился так же «энцифалитный» хэбэшный  костюм, который мне выдали, правда, ботинки вибрамы не понравились – они показались мне слишком громоздкими и не эстетичными. Немного портило жизнь, то, что болела спина, но боли были не особенно сильными, и мне удавалось, практически, не обращать на них внимания.

По поручению начальника отряда, мы со вторым студентом, якутом Сашей, при помощи кирки, лопаты и энтузиазма вырыли около лагеря, в каменистом грунте, здоровенную яму для мусора. После этого верхняя половина моего тела закаменела, и я ощутил себя настоящим геологом! Я напевал себе под нос «таежные» песни, охотно выполнял всякие несложные бытовые дела и с волнением ожидал первого маршрута…

Сказать, что идти было тяжело, это ничего не сказать. Я даже представить себе не мог, что может быть настолько трудно! Я проклял все, еще когда мы продирались через «парковую» тайгу к подножию сопки. Бурелом был прямо какой-то нереальный, он будто специально был сделан таким, что бы пройти сквозь него было практически невозможно. Скользкие, полусгнившие стволы под ногами, мокрая густая травянистая растительность, хватающая за ноги в районе коленей, какие-то колючки и крапива непрерывно тычутся в морду, паутина залепляет глаза,  ветки цепляются за рюкзак и штормовку. Если это парковая тайга – думал я, пролезая под очередным поваленным деревом и цепляясь пока еще пустым рюкзаком, за торчащий, такой специальный, сухой сук , то какая же тогда, интересно, не парковая?!  Ладно – думал я, тяжело дыша – сейчас, только пройдем этот чертов лес, выйдем к сопке, будет легче…

И вот фиг я угадал! Лес занял часа полтора, а когда мы вышли к сопке и я совершенно уже вымотанный начал вслед за доктором наук, пятидесяти с лишним лет и кандидатом наук, тридцати лет, подниматься по склону, то обнаружил, что идти по «курумнику», ничуть не легче, чем по парковой тайге! Вы знаете, что такое курумник? Это когда склон сопки сплошь покрыт камнями самых разных размеров. Есть маленькие, размером с кирпич и огромные по несколько метров в длину, ширину и высоту. Все они лежат в полном, естественно, беспорядке, шатаются и скрепят под ногами, выскальзывают и катятся вниз или предательски выворачиваются из под подошвы и пребольно бьют по косточкам (я пошел в кедах, решив, что они удобнее, чем горные ботинки).

Они шли впереди, а я все время отставал. Я пыхтел, злился, пытался их догнать. Бестолку! Расстояние между нами только росло. Поднявшись, на какую- то определенную высоту, они повернули и пошли вдоль склона. Я, было, обрадовался, что станет полегче и опять ошибся! Вверх можно было по курумнику подниматься, как по неудобной, кривой и шаткой, но все же лестнице. Вдоль склона идти было сложнее. Нужно было каждый раз выбирать место, куда поставить ногу, что бы не подвернуть ее.

Они шли впереди. Останавливались, рассматривали какие-то камни, отбивали молотками от них куски, заворачивали в бумагу, что-то на ней писали. Я, запыхавшись, подходил, они клали образцы в мой рюкзак и шли дальше. Я никак не мог понять, как эти люди, которые выглядят такими … академическими, что ли? Идут так легко, что я, который, настолько их моложе, и никогда не замечавший, что чем-то хуже других, просто физически не могу быть с ними на равных?! Рюкзак становился все тяжелее, идти стало не то что трудно, просто невозможно! Теперь они, взяв свои пробы, садились на камни и ждали когда я подойду. Я каждый раз надеялся, что мы отдохнем немного вместе, но как только я подходил, они, отдав мне образцы, поднимались и шли дальше. Самое настоящее отчаяние постепенно начало овладевать мной!

Когда они в очередной раз дождались меня, я подошел, и не имея больше сил рухнул на камень, решив, что я точно имею право на отдых, Свет Моисеевич вдруг взглянул на меня и в глазах его я отчетливо увидел искорки гнева. Что это вы, Дима, расселись тут? – поинтересовался он. Почему вы в кедах?! Где ваш молоток? Вы что на прогулку собрались?! А кстати, карабин, то же должны нести вы, а не Андрей! – завершил тираду он, кивнув в сторону своего более молодого коллеги, за спиной у которого висело это, романтическое, но тяжелое и совершенно не нужное, казалось, оружие.

Отчитав меня, таким образом, он повернулся и начал спускаться вниз по склону. Андрей ничего не сказал, но прежде, чем двинуться следом за старшим, подмигнул мне приятельски, мол, ничего, ничего! Совершенно униженный, разочаровавшийся во всем мире, а главное, в самом себе я начал спускаться следом, оскальзываясь, падая, обдирая о камни руки, глотая беззвучные слезы, злясь на Кравченко и еще больше на себя!

Но это было еще не все! Время шло к двум часам, когда мы закончили спуск, и снова пошли через лес. Мы шли теперь по ручью. С одной стороны, это было легче, потому что не было бурелома, за то приходилось прыгать с камня на камень, что то же не просто, особенно с набитым камнями рюкзаком. Солнце стояло высоко и жарило здорово! На склоне это было не особенно заметно, ибо там дул ветер, а здесь, в лесу было влажно и душно, и главное, было огромное, просто невероятное, количество комаров! Я никогда прежде не видел столько комаров! Они облепляли лицо, шею, руки! С  шеи я стирал их ладонью в перемешку с кровью.

У меня был накомарник, но воспользоваться им было не возможно, так как, мелкие его ячейки, от дыхания моментально потели, и идти в нем, было так же хорошо, как в целлофановом пакете!

В крови, в слезах, и соплях, в состоянии близком к истерике, я все же с горем пополам доковылял, до места. Там стояла наша «шишига» и водитель Толя, на костре варил какую-то еду. Вот тут я и испытал оченно сложную гамму чувств – радость, что все кончилось, жуткую усталость, какой никогда не испытывал прежде, жгучий стыд, что выступил так убого и ужас, при мысли о том, что все это придется повторить и не один раз!

К чести своей, могу сказать только, что я быстро взял себя в руки и твердо решил, что если это могут они, геологи, то и я то же обязан суметь. В следующий маршрут, я собирался, как Рембо на войну! Я выбросил свои кеды, потому, что после первого маршрута от них ничего не осталось. Я закинул накомарник на склад, так как понял, почему никто кроме меня не пытался им воспользоваться. Я подогнал рюкзак, так что бы он сидел на спине идеально и пришил к нему петлю, что бы вешать молоток. Это, кстати, была неудачная мысль, молоток оказался гораздо полезнее в руке. Но это все пустяки. Главное, что я, представляя себе теперь, что скрывается за словами «маршрут», «курумник» или «парковая тайга», настроился прямо-таки на битву!

Второй маршрут я прошел на равных со всеми. Это не было легко, но не было и испытанием на прочность. Не могу объяснить рационально, в чем тут дело. Видимо, именно в настрое и мобилизации. Путь был ни чуть не более простым, чем в первый раз. Вряд ли я стал сильнее и опытнее за сутки. Просто настроился я на какие-то вообще адские муки, а оказалось, что все совсем не так и страшно…

Дальше все пошло нормально. Я нашел свое место в этом коллективе, научился всем нехитрым навыкам, которые от меня требовались и понял, даже не головой, а подсознательно, что происходит со мной, нечто новое, важное и полезное.

 Мы по очереди дежурили по кухне. Не то что бы я совсем не умел готовить, умел, но я никогда не готовил ничего в таких количествах, как это было нужно, если на базе собиралась вся группа. Как-то я взялся варить рыбный суп в десятилитровой кастрюле, и был крайне удивлен и раздосадован, когда он у меня сгорел! Я даже никогда не слышал, что суп может подгореть и стать совершенно несъедобным! Я был совершенно растерян и ждал упреков и выговоров, но произошло совсем другое. Услышав, что суп уничтожен, Андрей попробовал его, сообщил всем, что да точно уничтожен, а потому идите все отсюда, не мешайте, обед откладывается на полчаса. После он помог мне быстренько приготовить вермишель с тушенкой и порекомендовал, впредь готовить, только то, что я умею, а кулинарные изыски оставить более опытным товарищам.

Конечно, они посмеивались надо мной, но без злости, доброжелательно. Тем более, что скоро выяснилось, к моей тайной радости, что я не самый главный неумеха, упомянутый Саша и лаборант Олег, оказались в полевых условиях гораздо смешнее! Жили мы все, в целом, дружно и весело. Кравченко, правда, был редкой занудой, но я заметил, что придирается он не только ко мне, а ко всем буквально, и все воспринимают его почти снисходительно, как чудака, но притом, серьезного ученого. Геология была для меня темным лесом, но камни всегда нравились мне, и интересно было узнавать про них всякие новые вещи, которые, как и многое, никогда в жизни больше мне не пригодились.

Кроме всего прочего, мы промывали породу. Вещество, которое нас интересовало, было тяжелым. Мы промывали породу в деревянных лотках, как старатели ушедших лет, и, как  они, часто обнаруживали в смывах золото, попутно. Забавно, что когда я промыл свой первый лоток, в смыве оказался маленький, но вполне отчетливый самородок, такой, с два – три миллиметра. Новичкам везет! Впоследствии, сколько я не промывал грунт в самых разных местах, как по заданию, так и по собственному желанию из любопытства, больше самородки мне не попадались, только мелкие вкрапления золотого песка в черной массе состоявшей из железных руд и, возможно, искомого вещества. Было оно там или нет, должен был установить лабораторный анализ, после которого, Кравченко, сделал бы какие-то выводы о том где, почему и совместно с чем оно обычно залегает в условиях Алданского нагорья.

Как-то мы отдыхали, после какого-то перехода, валялись на траве, и я указал Андрею на муравья, который тащил здоровенную щепку. Уж больно она была для него огромной. Мы понаблюдали за муравьем и не увидели особого смысла в его труде, потому что тащил он свою щепку непонятно куда, то за один конец, то за другой, то в одну сторону, то в противоположную. Глядя на его мучения, Андрей сказал, как мне показалось, вполне серьезно и грустно:  Ведь так и человек. Вот берешь на горб каменюку и тащишь. А кому это нужно? Да, в принципе никому. Просто, устанавливается научный факт…

Факт – фактом, а когда, поднявшись на вершину сопки, смотришь вокруг, то на все четыре стороны, до самого горизонта, видишь только сине-зеленую тайгу, и понимаешь, что можно идти и день, и два, и три, и не встретить ни людей, ни дорог, ни селений. Ощутив это каким-то древним, звериным способом, вдруг начинаешь чувствовать себя маленьким и жалким. Это- то же факт.

Но нет! Это только минутная слабость! Потому, что когда на тайгу уже опустилась мгла и поливает холодный ночной дождь, а «шишига» на пониженной передаче, завывая мотором, ползет по тому ужасу, который в Якутии, по незнанию, величают дорогой, а мы болтаемся под брезентовым тентом в кузове. Всех колотит от сырого холода, всех уже по разу, а то и не по одному  вырвало из-за морской болезни и, кажется, сил нет больше жить, не то, что делать что-то. Кажется, что остановилось время и теперь это будет продолжаться вечно, и хочется уснуть, но спать не получается, потому, что как только расслабляешься, начиная дремать, так тебя сбрасывает с лавки, либо, как минимуму, больно бьет головой о металлическую дугу, на которую натянут тент.

И тут машина останавливается, ибо мы прибыли на точку, а это значит, что надо вылезать под дождь, а это кажется совершенно невозможным. И кузов уже выглядит таким уютным! Ничего не надо. Давайте просто не пойдем под этот ледяной ливень, в эту враждебную ветреную темноту! Зачем? Давайте просто останемся здесь, здесь так хорошо!

Ну, что пошли?! – говорит Андрей, поднимаясь с места, и откидывает  брезентовый полог. Я то же поднимаюсь, и надвинув капюшон, прыгаю, следом за Андреем, в дождь, как парашютист за борт самолета. За нами следуют остальные, а из кабины, изрыгая матерщину, лезет Толик в байковой, дуратской рубашке (он почему-то принципиально не одевал никаких штормовок), появившийся из другой двери, Кравченко, говорит ему: Выбирайте выражения, Толя, вы не в казарме!

Задний борт откинут и на мокрую траву летят из кузова наши баулы и палатки…

И вот уже мы с Андреем, весело ругаясь на проклятый дождь, разворачиваем брезент, а Саша с Олегом волокут поваленный, более или менее сухой ствол. Под умелыми руками Толика, как по волшебству, вспыхивает огонь, стучат топоры и пламя, такое робкое сначала, со злым шипением набирает силу, начинает гудеть, излучать тепло и освещает поляну. Палатки натянуты, мы растапливаем, внутри, металлические печки, и становится  тепло и сухо, а в котелке уже кипит вода, и открывается банка сгущенки, и чай с галетами и сгущенкой, знаете, это так вкусно!

Так из усилий многих рук, быстро рождается тепло, свет и жизнь! Нет, мы не маленькие и жалкие! Мы сильные! В наших палатках хорошо, наш костер освещает поляну и в удивлении, перед нашей силой, уважительно отступают и ливень, и темнота, и, кажется сама тайга! В теплой палатке, в сухом спальнике на верблюжьей шерсти, так уютно и спокойно засыпать усталому и гордому собой и товарищами человеку!

И понимаешь, что воистину, все суета! Все чем морочимся, мы каждый день в наших городах. И деньги, и поиски смысла, и поиски уважения окружающих, и поиски счастья. Спокойный, заслуженный сон в сухом спальнике – вот тебе и счастье, вот тебе и смысл, вот тебе и уважение. Все просто. Все ясно. Может, так и должен жить человек?

Массив «Рябиновый» - это большое безлесое плато. Оно возвышается среди тайги. Совершенно непонятны две вещи – почему там не растут деревья, и почему его назвали рябиновым. Никакой рябины там нет, зато растет совершенно невероятное количество черники! Я такого не видел ни до, ни после. То есть, шагу нельзя ступить, не раздавив десяток другой ягод!

 Мы провели на Рябиновом пол дня. Якутяне собирали ягоды для дому, для семьи, а мы, московские дальние жители, понимая, что нет резону тащить ягоды с собой, просто ели. Столько черники я никогда не ел и, наверное, уже не съем…

Еще недалеко от Рябинового находился карьер, где добывали «якутский изумруд». Это был не настоящий изумруд. Этот камень похож на зеленое бутылочное стекло, зато его много. Его добывали при помощи экскаваторов! «Кондиционный» продавали немцам и они делали из него какие-то украшения. С «некондиционным» не знаю, что делали, судя по всему, ничего.

Интерес представлял не сам карьер (карьер, как карьер, с экскаваторами и Белазами, только, что весь зеленый), а поселок разработчиков. В поселке этом, все дорожки – улицы, а так же фасады домиков  были покрыты некондиционным «якутским изумрудом». Ясное дело, поселок  называли Изумрудным городом, а начальника карьера, соответственно, волшебником изумрудного города. Так что, понятно, куда из Канзаса унес ураган девочку Эли с Тотошкой? Во! А вы не знали!

Проехав километров двадцать на юг от Алдана по единственному шоссе, которое рассекало Якутию надвое, мы свернули в тайгу, пытаясь добраться до поселка Звезда, а потом и до реки Немныр. Погода благоприятствовала, светило солнце, грязи на «дороге» почти не было, и мы успешно продвигались к цели со средней скоростью километров десять – пятнадцать в час.

Кравченко сидел с нами в кузове, ибо его место в кабине, занял якутский геолог, который показывал дорогу. ГАЗ-66 – совершенно замечательная машина. Проходимость у него просто невероятная, но за нее приходится расплачиваться штормовой болтанкой в кузове. Через пару часов такого движения всех начинает одалевать морская болезнь. Кроме того, он засасывает под брезент пыль не хуже пылесоса, впрочем, в условиях экспедиции, последнее не страшно. Не будем сравнивать «шишигу» с Рэйнджровером! Последнему, там просто не проехать.

Так вот, когда все мы уже были мутными от тошноты и густо припудрены пылью, и как всегда начало казаться, что этот путь будет продолжаться вечно, Кравченко вдруг уставился на не глаженную рубашку Андрея, и укоризненным тоном сказал: Андрей! Вы мятый! На секунду Андрей совершенно оторопел, а потом до него дошло, что это такая шутка и он ответил: Вы тоже, Свет Моисеевич! Было очень смешно! Боюсь, однако, что я не сумел донести весь комизм этой ситуации, которая запомнилась мне на всю жизнь.

Дорога шла по склону сопки. Она была такой узкой, что машина еле помещалась. Справа стена, слева обрыв, да еще под колесами валуны, да еще уклон  в сторону обрыва! «Что бы не пришлось любимой плакать, крепче за баранку держись шофер!» - вспомнил и запел кто-то. Прозвучало очень актуально!

Удачно миновав опасный участок мы остановились на симпатичной поляне, среди совершенно первозданного леса. Вышли ноги размять, и вообще постоять на твердой почве. Посреди поляны лежала покрышка. Она была выше человеческого роста и метров шесть в диаметре. В голову пришли мысли об инопланетянах. Цепляясь за чудовищный протектор, я залез на нее и там совсем обалдел от удивления, обнаружив на покрышке надпись «Made in Japan». От какой мастодонтской техники такое диво? Как оно оказалось среди глухой тайги за десятки километров от человеческого жилья?

Ну, на второй вопрос, допустим, ответ мы скоро получили. Абориген, который встретился нам в поселке Звезда, объяснил, что зимой эту покрышку привязывают к бульдозеру, и таскают за ним на троссе, очищая от снега дорогу, но от какого механического чудовища этакое колесо, он ответить не смог.

К вечеру, мы добрались до реки Немныр. Река оказалась широкой и очень мелкой. Наша «шишига» пересекла ее без всяких проблем. Мы разбили лагерь, сполоснулись в кристально чистой, ледяной, стремительно текущей воде и занялись рыбной ловлей. Я не особый рыболов, не люблю и не понимаю этого занятия. Если ничего не клюет, мне скучно. Если клюет, я ужасно нервничаю. А главное, мне всегда ужасно жалко рыбу, болтающуюся на крючке. Когда она, пронзенная зазубренным железом, отчаянно бьется, тщетно пытаясь освободиться, я начинаю чувствовать себя последней сволочью. Но тут было другое. Рыбу мы ловили сугубо ради еды, а не ради забавы. Гречка с тушенкой или макароны с тушенкой – это конечно съедобно, но каждый день, на протяжении двух месяцев… Очень хотелось, хоть какого то разнообразия!

В Немныре хариус клевал, чуть ли не на голый крючок! Я такого никогда не видел. Просто пускаешь поплавок по течению, и редко вытаскиваешь без пойманной рыбы! Мы и коптили рыбу, и жарили, и варили «тройную» уху. Казалось, ничего вкуснее не бывает на свете!

Мы провели на реке несколько дней. Заканчивался август, заканчивалось короткое якутское лето. Ночами, температура падала ниже нуля и утром наши палатки были покрыты инеем. Если в начале июля мы норовили днем прятаться в тень, то теперь старались выползать на солнышко! Достававшие нас комары исчезли почти совсем, зато появились полчища мошки! Все-таки мошка лучше. Она жрет только днем, а с наступлением темноты отходит ко сну, в отличии комаров, которые активны в любое время суток.

В одном из маршрутов мы, продравшись сквозь лес, вдруг вывалились на поляну и остановились, как вкопанные. Я даже не сразу понял в чем дело, а потом сообразил, что открывшийся перед нами пейзаж, был совершенно подмосковным. Широкий луг с высокой травой и скромными полевыми цветами, лес на противоположной стороне выглядел совершенно, как еловый, а над всем этим, бледно-голубое небо с легкими белыми облаками. И впервые за все время экспедиции, нестерпимо захотелось домой!

Под самый занавес, мы вдвоем с Кравченко, прошли совершенно чудовищный маршрут. Выйдя с позаранок, мы за один день преодалели более сорока километров, через три перевала. Причем, под конец, мой нагруженный образцами рюкзак весил килограмм двадцать пять, да еще на мне болталася карабин! На одном из привалов мы с ним заговорили о политике, как ни нелеп был этот разговор среди тайги, почему то он запомнился мне. Кроме всего прочего, Кравченко сказал, что когда Россия попадала в полосу бед, и казалось, начинала разрушаться, всегда именно в этот момент находился правитель, который спасал ее. Он привел в подтверждение несколько примеров, а потом сказал, что, дескать, вот и сейчас, пришел нормальный человек. Он имел ввиду Горбачева.

Я ответил, что Горбачев, такой же коммунист, как и все его предшественники, и значит, ждать ничего хорошего не приходится, что коммунизм плох по определению. Свет Моисеевич неожиданно бурно отреагировал на мои слова. Он сказал: Дима, никогда не говорите категорично, о том чего не знаете! Вы откуда знаете, что коммунизм плох? Вы где-то видели коммунизм? Вы даже социализма не видели! Я возразил, в том духе, что мол, как это я не видел социализма, если я при нем родился и вырос?! Тут, Кравченко, стал чем-то походить на закипающий чайник. От него даже пар пошел! То, что вы видите здесь – сказал он – это не социализм! Это то, что создал один… грузин, и это ничего общего с социализмом не имеет! У него даже щеки затряслись от праведного гнева! В нем было столько убежденности, что я не стал больше возражать, хоть и было чего. Вместо этого мы просто пошли дальше.

На закате мы вышли к поселку старателей. Толик за нами еще не приехал. Мы пошли к столовой, и подходя к ней, с огорчением увидели, что тетки, которые, по-видимому, работают в ней, запирают дверь, явно собираясь домой. Ужин откладывался на долго. Еды у нас никакой не осталось. Было досадно. И тут произошло удивительное! Хорошо зная, что с работниками сферы обслуживания надо обращаться очень вежливо и аккуратно, я задал идиотский вопрос: Добрый вечер, а вы уже закрываетесь? Закрываемся! – щелкнув замком, ответила, видимо, главная тетка и повернулась к нам. Оглядев нас с ног до головы, она усмехнулась и спросила: Это вы откуда, ребята, такие? Мы объяснили откуда. Мда... – сказала она – Ну, вроде, какая-то еда осталась… И с этими словами, она отомкнула уже было запертую дверь, и сделав широкий приглашающий жест, сказала: Заходите, ребята. Покормим чем-нибудь!

Согласитесь, в Москве, такую ситуацию сложно представить!

Кстати, там, у старателей, в ожидании машины, которая опаздывала за нами, я  узнал, и увидел в близи, что это за желтые «реки» видели мы с самолета. Когда драга проходит по реке и забирает из нее золото, то исчезает не только золото, исчезает и сама река. Там где прошла драга, остаются горы перемешанного песка, а между ними текут многочисленные маленькие ручейки. Эти ручейки не в силах промыть новое русло. Реки больше нет. Хуже того, Кравченко сказал, что в таких местах быстро начинается заболачивание почвы. Кроме этого, добытое золото амальгируют ртутью. Эта ртуть попадает в воду и почву, медленно убивая всякую жизнь. Так незаметно, уничтожаем мы нашу планету. И совсем, оказывается, не нужно для этого ядерной войны, насчет которой я так беспокоился. Все можно сделать тихо, без шума и пыли. Это так заметно, там, в почти девственной тайге. В подмосковье это в глаза уже и не бросается.

Приближающаяся зима, как-то действовала на якутян. Как-то они погрустнели, будто что-то давило на них. Они харахорились. Они говорили, что у них сухой климат, что пятьдесят градусов у них переносятся легче, чем в Москве двадцать… В общем, они как-то слишком много об этом говорили, а уж когда наш начальник отряда, Кочетков, однажды, вздохнув, сказал: Скоро вы улетите, и весь Алдан у вас останется, как сон…- и посмотрел на нас с невыразимой грустью, я понял, что зима у них очень суровая…

Из аэропорта мы с Кравченко ехали на такси вместе. Подъехали к его дому. Я вылез и помог ему вытащить его вещи. Пожимая мне на прощание руку, он сказал: Спасибо, Дима. С вами было интересно познакомиться и приятно работать. Я растерялся, покраснел и не нашелся что ответить. Он хлопнул меня по плечу и добавил: Всю жизнь заниматься геодезией скучно. Переводитесь на геологический. Это ваше, по-моему. Больше я его никогда не видел.   


Данная категория не содержит объектов.