Purple Hearts Диана Ван Ходло
Главное меню
Главная
Биография
НОВОСТИ
Картинная галлерея GALLERI
Ссылки
Контакты
Поиск
Полная биография в трех частях
ПЕРЕСМОТР Д.Ванходло
отрывок 1
отрывок 2
отрывок 3
отрывок 4
отрывок 5
отрывок 6
отрывок 7
отрывок 8
отрывок 9
отрывок 10
Соленый вкус солнца
Соленый вкус солнца 1
Соленый вкус солнца 2
Соленый вкус солнца 3
Соленый вкус солнца 4
краткие новости
не картины
НАИВНЫЕ ДЕТИ
ОЧЕНЬ НАИВНЫЕ ВЗРОСЛЫЕ
СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩИМ ХУДОЖНИКАМ
мудрость
Э.Бортник ПЕСНИ
Райвич Н. Рассказы
Роман Артман Монах Нах
Дмитрий Ванходло Стихи
Е.Круподерова Стихи
Разное . Не моё
ДНЕВНИКИ МАРУСИ
женщинам
Суперважная информация
АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВ .СТИХИ И КАРТИНЫ
Посвящения и подарки Диане Ван Ходло
РИТА ЕЛЬЦОВА . Стихи
Новенькое от Дианы Ван Ходло
Краткая биография Дианы Ван Ходло
SpyLog
отрывок 8

                                                                                  12

 

Я смотрю старые фотографии. Они черно-белые, не профессионально отснятые, с помощью профессионального фотоаппарата «Зенит». Выдержка, деофрагма, расстояние до объекта, какой фотолюбитель сегодня помнит эти слова? Проявитель, фиксаж, красный фонарь в темной ванной, фотоувеличитель «Ленинград». Как много изменилось! Как изменился мир, за одну только мою не очень уж и долгую жизнь! Вопрос, изменился ли я? Изменились ли мы все? Сделали ли нас хоть немного счастливее изобилие и чудеса прогресса? Боюсь, что нет. Боюсь, что даже наоборот. Старые фотографии вызывают у меня сложную гамму чувств, и большею частью, чувства эти не самые приятные. Нет, я не испытываю острой ностальгии по ушедшей юности. Пока не испытываю? Возможно, читая это повествование, можно подумать, что мне импонирует ушедший безвозвратно, Советский Союз и все, что было с ним связано. Нет…

Тогда, в то время, о котором я пишу, я просто ненавидел его! Позднее, ненависть ушла. Ненависть – это сильное чувство. Она не может существовать всегда. В моем случае, она трансформировалась, в идущее от головы неприятие. В умение распознавать черты совка и советского мышления, там, где очень многие его вовсе не видят или видеть не хотят. Поэтому, признавая, что жизнь в России, в том числе и лично моя жизнь, во времена правления партии «Единая Россия», улучшилась и улучшилась значительно, я совершенно не согласен с их политикой. Я очень хочу ошибиться, но мне кажется, что это прямой путь обратно в СССР.

Стоя в московских пробках,  обозревая огромное количество новых автомобилей, загружаясь в Боинг, что бы отправиться в теплые края, видя на заграничных курортах толпы соотечественников, замечая, что на дачах, куда по выходным уже не прорваться , народ больше не копает картошку, а отдыхает, я не верю, что все это по-настоящему! Не верю, потому, что за этим ничего нет! Это фанерные декорации, это дутый мыльный пузырь, это, если хотите, витрина «Единой России».

Вот лопнет радужный пузырь и останется только настоящее. А что представляет собой это настоящее? Да все тот же, до боли знакомый совок! Все те же старые черно-белые фотографии…      

Вот я сижу посреди луга. Резиновые подвернутые сапоги, джинсы с заплаткой в форме «пацифика», джемпер, длинные кучерявые волосы. Рядом валяется геодезическая рейка. Я улыбаюсь, глядя вдаль, мимо объектива. Мне восемнадцать лет и я ничего не знаю о том, что скоро будет со мной. Кажется, все в моих руках, шаг влево, шаг вправо и вся жизнь могла бы пойти иначе…

Можем ли мы действительно что-то выбирать? А если можем, кто сказал, что этот другой вариант жизни окажется лучше? Нет более глупого и бесполезного занятия, чем кусание локтей! Слава богу, этим, я заниматься не склонен. Я ни о чем не жалею! Ну, скажем, почти не о чем…

Часть народа позабирали в армию еще весной. Убыл Гена. Странные перемены произошли с ним за несколько месяцев до призыва. Он всегда был мягок и покладист. Этакий пухлый добряк – симпатяга. И вдруг в одночасье он сделался упрям, авторетарен, неуступчив. Стал ввязываться в драки по смехотворным поводам. Стал обидчив и горд.

 С удивлением наблюдали мы с Глебом за этой метаморфозой. Пожимали плечами, удивляясь. Решили, что так сказывается на нем близость вооруженных сил…

Майк ушел уже осенью. Он  закончил архитектурный техникум, и засобирался, куда б вы думали? В Афганистан. Он написал заявление, в котором просил направить его именно туда. Он был боксером в наилегчайшем весе. Маленький, тощий и жилистый. Хулиганистый. Он имел клички Маугли  или Толстяк (толстяк – это было от противного). Удивительно, но его просьбу удовлетворили. Он отправился исполнять «интернациональный долг».

А я, едва вернувшись с Алдана, отправился по второму разу на картошку. Именно там, на картошке, я узнал о том, что Глеб и еще пара людей, все-таки вляпались. Бойцы милиции поймали их с поличным на Джефе. Это произошло совершенно случайно, но уголовное дело  возникло и стало развиваться.

Поняв, что дело пахнет керосином, Глеб метнулся в сторону военкомата, надеясь уйти в армию и таким образом избежать суда. Ничего из этой затеи не вышло. Военкомат уже получил необходимую информацию, и соответственно, там ему сообщили, что не собираются засорять советскую армию наркоманами и уголовниками.

Из института его, разумеется, то же отчислили. Он пошел работать слесарем в трамвайное депо, что бы предстать перед судом в качестве пролетария. Так посоветовал адвокат.

Я ни чем не мог ему помочь. В выражениях сочувствия с моей стороны он явно не нуждался и наверняка, в глубине души, считал, что мне неоправданно повезло. Действительно, я не оказался вместе с ним под следствием, по чистой случайности. Я просто был на картошке и потому не пошел на день рожденья, на который все пошли, а иначе…

Смешно! Я даже чувствовал себя виноватым в том, что все вышло именно так!

С другой стороны, мне отчасти было и не до него. У меня своих забот был полон рот. Приближался день свадьбы. Надо было выполнять взятые перед родителями обязательства ( я самонадеянно заявил, что учась на дневном, буду самостоятельно обеспечивать свою новоявленную семью). Знакомые помогли мне устроиться на ночную работу санитаром в неотложную стоматологическую помощь. Такая, круглосоточная полеклиника была тогда единственная в городе, и находилась на станции метро «Красносельская». Назвать эту работу легкой  нельзя, но ее худо - бедно можно было совмещать с учебой, и платили за нее какие никакие, но деньги. На восемьдесят рублей в месяц тогда можно было существовать.

Я работал с восьми вечера до восьми утра. Работа заключалась в мытье инструмента, уборке кабинетов и сидении в регистратуре. Обязанности санитаров, медрегистраторов, медсестер и братьев, как то не были четко разграничены. Нет, естественно, никто не мыл за меня пол и, естественно, я не занимался, например, стерилизацией шприцов, но в остальном мы заменяли, если что, друг друга, и друг другу помогали. Коллектив в целом был не плохой, смысл деятельности ясен и благороден, только вот после ночной смены, мало что получалось из занятий в институте.

Вообще, институт – это была какая - то карма, прям! Уже давно надо было понять, что нехрен мне там делать, но я продолжал за него цепляться с бестолковым упрямством. Помню свои утренние конспекты, после ночных смен, где первые две – три строчки были написаны моим почерком, следующие, каким-то чужим, а затем страницу перечеркивала длинная линия – это я отправлялся в царство морфея…

Понятно, что в неотложную стоматологию, люди бросаются, когда уже все, когда полные вилы! Вот у нас и сидела очередь, сплошь состоящая из таких уставших от невыносимой зубной боли людей. Как, по началу, мне было всех жалко! Но эмоции, они истощаются очень быстро. Нет, я не стал, как многие медики циником, я просто быстро понял, что лучшее, что я могу сделать для этих людей – это хорошо выполнить свою работу. Так сострадание, стало для меня функцией действия. Стало на всю оставшуюся жизнь. Если чему и научила меня эта работа, так именно этому.

Свадьба близилась. Мы играли в нее, до конца не веря, что это действительно произойдет, и уж точно, не понимая, что это собственно такое. Мы ходили покупать что-то в магазин для новобрачных. Все это было так интересно! Так волнующе! Мы как будто готовились отправиться в дальнее путешествие к неведомым берегам. В сущности, так оно и было.

И этот день настал. Это был хмурый ноябрьский день. Снег уже выпал. Странная компания высадилась из такси около районного ЗАГСА. Юная невеста в теракотовом платье, без фаты, зато с «золотой» диадемой. Не менее юный жених в коричневом костюмчике. Наголо обритый, уже с военным билетом вместо паспорта свидетель (его уже было призвали в армию, но по таинственным причинам, вдруг отложили отправку на несколько дней и отпустили домой). Свидетельница и двенадцатилетняя сестра невесты. Вот.

Процедура бракосочетания не заняла много времени. Через полчаса мы вернулись в такси и поехали праздновать к невесте домой. Жениться никому не рано – иронично сказал таксист, удивленно рассматривая нас в зеркало заднего вида.

 На празднике многие, включая меня, как-то быстро напились. В разгар веселья, мы под шумок, смылись, что бы встретиться с теми друзьями, пригласить которых не было физической возможности. Мы встретились с ними на улице и направились в наш новый общий дом, в мою квартиру. Один из них, из друзей, вдруг тихо и серьезно спросил меня: Скажи, ты действительно этого хотел? Да – ответил я. Тогда хорошо – сказал он.

На следующий день, ранним утром, еще затемно. Отправившийся со Щелковского автовокзала рейсовый «Икарус» унес нас, не выспавшихся и похмельных, прочь из Москвы в сказочный город Суздаль.

Вообще, Суздаль, это отдельная тема. Если кто там не был, обязательно при случае побывайте, обещаю, не пожалеете! Он хорош и сегодня, а тогда был просто ошеломляюще хорош!

Автовокзал находился далеко за городской чертой. Мы высадились из автобуса, вошли в совершенно пустой зал ожидания, и пройдя его насквозь, вышли на улицу. В ноздри ударил невероятно свежий, по-настоящему зимний воздух. Мимо шагом прошла запряженная в сани лошадь. Колокольчика на ней не было, но мне показалось, что я слышу его сказочный звон.

Будто по заказу или волшебству появилось такси и остановилось рядом с нами. Я сказал водителю, что нам нужен туристический центр, он кивнул головой, и машина повлекла нас в сторону города.

У моей молодой жены температура поднялась еще в пути. Видимо это было всего лишь ОРЗ, но ей действительно было плохо. Она тихо умирала на заднем сиденье, а я смотрел во все глаза на невероятный, словно восставший из прошлого город по которому мы ехали. Вокруг небыло ни одного современного здания. Ни одного! Двухэтажные, белые, оштукатуренные дома с маленькими окошками по обоим сторонам улицы. Длинные торговые ряды вдоль широкой площади, церкви, колокольни. Такое ощущение уюта вызвало у меня зрелище этого маленького заснеженного города, какое не часто доводилось испытывать прежде! Такими, именно такими представлял я себе русские провинциальные города, читая Гоголя!

Нет, здание горкома партии, все-таки мелькнуло за окном, и обязательный Ленин с простертой дланью то же ни куда не делся, но даже это здание, хоть и было оно современным, все же догадались построить двухэтажным и поставить так, что бы оно не лезло в глаза!

Мне вдруг пришел на память мой товарищ Мишель, с его любовью к загранице и презрением ко всему отечественному. И странное, почти брезгливое непонимание шевельнулось в душе. Как же можно не любить это? Эти белые заснеженные поля, тихие и такие уютные хвойные леса, дым из труб в деревенских избах? И Московскую суету? И осенние проселочные, расхлябанные дороги? И полуразрушенные церкви без крестов около них? И тихо падающие в декабрьских сумерках за окном снежные хлопья, и приближение пахнущего елкой нового года? И эту пронзительную и светлую грусть, которая присутствует во всем в этой великой и такой невезучей стране?!

Нет, Мишель! Я не согласен с тобой! Можно не любить советское, но при чем здесь русское? Конечно, свободный запад интересен и загадочен, но разве смогу я долго жить без всего этого? Разве захочу навсегда оставить то, что полюбил с детства? Нет, боюсь, нам совсем не по дороге с тобой, Мишель.

Вот о чем подумал я, когда такси снова выехало за пределы города и остановилось около великолепного, невероятно современного и красивого по тогдашним представлениям здания туркомплекса. Сквозь затемненные стеклянные двери мы проникли, практически, в ту самую заграницу! Мы бочком, стесняясь, вступили в сумрак огромного с низким потолком холла. Под ногами оказался ковер приятного серого цвета, он покрывал весь пол! Стояли ряды низких кожаных кресел и журнальные столики меж них. За деревянной стойкой сидели ни сварливые тетки, а молодые симпатичные девушки. И запах! Такого запаха не бывало в советских заведениях. Это была смесь запаха кожи, дерева, кофе и чего-то еще, не знаю чего. Одним словом – так могла пахнуть только заграница, во всяком случае, я так полагал.

Номер у нас был заказан, заранее, проблем не возникло ни каких, заполняя гостевую карточку, я впервые в жизни в графе «семейное положение» написал «женат». Получив ключи, мы двинулись по длинному, отделанному рельефными панелями под темное дерево, коридору с приглушенным светом проистекавшем непонятно откуда, бесшумно ступая все по тому же ковру, к нашему номеру.

Номер то же был несказанно роскошен! В нем присутствовало две кровати, два кресла, журнальный столик, пуфик, а так же туалет и даже душ! Пол покрывал все тот же серый ковер, который, видимо, покрывал здесь все. Сквозь большое окно открывался вид на поле, и там, за окном, уже начинали сгущаться сумерки.

Она болела, да и у меня сил совсем не осталось. Мы перекусили привезенными из дому бутербродами, попили чаю из термоса и завалились спать. Так прошел первый день нашего медового месяца.

Честно говоря, я довольно смутно помню, чем именно мы занимались в эти несколько дней. Помню больше свои ощущения, чем события. Было, как то, очень хорошо, необычно ново, спокойно и уютно. Старинный город уже весь был завален снегом, хоть и было только самое начало зимы. Мы бродили без всякого плана и цели по улицам и переулкам этого города музея. Забредали то в краеведческий музей, то в еще не восстановленный, но величественный в своем запустении монастырь, то в монастырь восстановленный, где все выглядело «почти так, как было раньше».

Замерзнув, возвращались в турцентр, и гуляли по нему. Он казался огромным, блуждая по коридорам, мы обнаруживали все новые невиданные чудеса, как то бассейн, тенесный корт, бары и рестораны. Нам казалось, что у нас полно денег (мы взяли с собой некоторую часть подаренных на свадьбу средств), ни один из нас прежде не имел в карманах такой «гигантской» суммы. Словом… Это было счастье?

Вот я всегда затрудняюсь, когда приходится использовать такие слова, счастье, любовь, дружба, добро, зло, ненависть…  Все эти слова призваны обозначать, как я думаю, чувства огромной силы, какие-то экстроардинарные  чувства. Читая о поступках, которые герои (и не только вымышленные литературные, но и, вроде, вполне реальные, исторические) совершали во имя любви, или наоборот, движимые всеиспепеляющей ненавистью, я всегда начинаю сомневаться. То ли я вообще не испытывал подобных чувств, ну такой лишено-обделенный. То ли все сильно преукрашено авторами. То ли их персонажи обладают каким-то невероятным темпераментом, таким, что называемые этими высокими словами, на самом деле простые и всем известные вещи, переживаются ими, как то невероятно ярко, так, как недоступно ни мне, ни другим известным мне простым смертным?

Я все же остерегусь употреблять слово «счастье». Если я правильно понимаю это слово, то это состояние мне если и знакомо, то только по далекому детству. Я хорошо знаю, что такое эйфория, но это состояние искусственное и, вероятно, было бы не правильно приравнивать его к понятию счастья. Что же до счастья естественного, то мне всегда что-нибудь мешает ощутить его. То жарко, то холодно, то денег нет, то какая-нибудь назойливая забота не идет из головы, то не хватает рядом человека, которого хотелось бы, как раз видеть, то просто болит чего-нибудь…  Возможно, я просто капризен? Может быть…

Короче, я не стану утверждать, что мы были счастливы в эти дни. Скажем, нам просто было очень хорошо. Так хорошо, что когда настало время возвращаться, я суеверно бросил монетку с моста, на лед замерзшей речки и загадал вернуться, но вернуться на своей машине. Почему-то наличие автомобиля, казалось мне очень важным, до тех пор, пока он у меня не появился.

Мы возвращались с пересадкой во Владимире, и там, в кафе на автовокзале, на последние копейки, как сейчас помню, покупали два стакана чаю и одну булочку. Так я первый раз с удивлением обнаружил, как легко и незаметно превращаются в ничто «огромные» деньги.     

  

                                                                               13

Мы вернулись в Москву. Я вышел на работу. «Как блестит у тебя колечко! Совсем как у меня блестело на первой неделе!» - с иронией сказала мне одна из наших медсестер. Меня мало беспокоил сарказм многих окружающих. Я считал, что для него нет причин. Их и в правду не было.

Дальше…  Дальше все происходило быстро. Настолько быстро, что размазалось, подобно тому, как размазывается мчащийся мимо камеры автомобиль на фотографии. Я прекратил учебу, поняв, что катастрофически не желаю эту муку продолжать. По крайней  мере, сейчас. Оставляя себе путь к восстановлению, если вдруг что-то измениться, я, не дожидаясь приказа об отчислении, пошел в военкомат и написал заявление, в котором просил призвать меня на действительную военную службу. Я искренне собирался в армию, но все получилось совсем не так, как мне мнилось. Уже весной, я под конвоем, вступил под своды психиатрической больницы имени Гиляровского, называемой в народе «Матросская тишина».

Ого! Пожалуй, этот день стал одним из ярких переживаний!

Меня переодели в модный больничный прекид с картонными пуговицами. В таком застиранном синем одеянии со штанишками до середины голени и куртейкой на пару размеров больше, каждый начинает выглядеть дураком. Более того, начинаешь чувствовать себя дураком, что ,по- видимому, и требуется.

Меня повели в мое отделение по бесконечным коридорам. Каждый из них начинался крепкой дверью, которую сопровождающий дюжий санитар отпирал ключом и такой же дверью заканчивался. По обоим сторонам этих коридоров находились палаты. Дверей в этих палатах не было, просто пустые проемы. Из этих проемов в коридоры проникал, казалось, какой-то мертвенный свет пасмурного весеннего дня. Как в кошмарном сне шел я по этим коридорам, шел мимо странных людей, которые разглядывали меня, провожая долгими липкими взглядами, или наоборот, вовсе не замечали. Тишина стояла в мужских отделениях, и мало больных встречалось в коридорах. Женские, наоборот, были переполнены. Жуткий запах немытых тел стоял в них и плавал под сводами старого здания неумолчный многоголосый шепот. Как раз женщины останавливались, увидев меня, и смотрели в лицо. Некоторые с интересом, другие, казалось, со злостью, третьи, будто сквозь меня куда-то вдаль. Многие были в распахнутых халатах, и видеть  таких было особенно жутко.

Одна старуха, заметив меня, вдруг надсадно закричала: «Жить можно! Зять на врача учиться!», «Жить можно! Зять на врача учиться!». От суеверного какого-то ужаса у меня закружилась голова. Я проскользнул мимо нее и поспешил дальше, вслед за санитаром и до самой двери отделения я слышал ее монотонные и совершенно одинаковые крики: «Жить можно! Зять на врача учится!»            

В моем отделении, слава богу, было тихо. Я разместился на указанной санитаром кровати, и уставился в потолок. Мыслей в голове не было совсем никаких. Аж звенело. Мне хотелось одного, как можно скорее исчезнуть, испариться из этого жуткого места, но это было совершенно не возможно, и потому я просто я лежал и смотрел в потолок, боясь встретиться взглядом с окружающими больными. С психами, от которых неизвестно чего ждать!

 Не знаю, сколько времени я так пролежал, когда почувствовал на себе чей-то настойчивый взгляд. Преодолев подкатившую жуть, я заставил себя повернуть голову и посмотреть, что это. На соседней кровати сидел высокий ладный мужчина, лет сорока пяти – пятидесяти, и неотрывно смотрел на меня. Он имел благообразную внешность, совершенно седую аккуратную бороду и такие же седые волосы. Он пристально смотрел на меня внимательными серыми глазами.

Я подумал, что он менее всего похож на сумасшедшего. Он и не был сумасшедшим. Увидев, что я повернулся к нему, он коротко спросил: «Ты зачем сюда пришел?». Я совершенно растерялся от такой постановки вопроса, но взяв себя в руки, быстро ответил: «А что? Кто-то приходит сюда по собственному желанию?». Он тонко улыбнулся и сказал, что да приходят. Сюда приходят больные, что бы лечиться, что, например, он пришел, что бы лечиться от эпилепсии. «А ты, зачем здесь?» - настойчиво повторил он свой вопрос. Я ответил, что я здесь за тем, что меня сюда отконвоировали. Что у господ офицеров, имеются сомнения относительно моего психического здоровья, и что если они «нормальны», то я вероятно болен, и, стало быть, они правы в своих подозрениях.

Почему-то мне было тяжело и страшно разговаривать с ним, хотя выглядел он вполне вменяемо и никаких признаков безумия или агрессии в нем не было заметно. То ли неотрывный взгляд его серых глаз производил на меня такое давящее действие, то ли вся ситуация в которой протекал разговор.

Смотри – сказал он, будто ни к селу, ни к городу. Смотри, получить диагноз – раз плюнуть. Отмыться, невозможно!

Эта его простая фраза, хлестнула меня, как бич и моментально ладони покрылись холодным потом. Почему-то мне вдруг стало по- настоящему страшно.

Далее он стал рассказывать о себе. По его словам, выходило, что он капитан по званию. Сотрудник КГБ, действительный шпион, работавший на советскую разведку. Что в него стреляли из такого специального пневматического пистолета, такой специальной иголкой, которая убивает, не оставляя следа и сделана из такого волшебного материала, который потом сам растворяется в организме. Что даже если эта иголка, сразу не попадает в цель, а цель – сердце, то она внутри содержит яд, который убивает, когда иголка растворяется. Что ему ужасно повезло, что иголка прошла на пару сантиметров в сторону от сердца, и что была возможность сразу сделать операцию и извлечь ее до того, как она растворилась, но какое-то количество яда все же попало в организм и именно этим вызвана его эпелепсия, от которой он многие годы безуспешно пытается вылечиться. Что он, офицер КГБ, разведчик, обученный всяким разным вещам, и нескольким специальностям, знающий несколько иностранных языков, имеющий связи, не может найти себе достойную работу, так как не один начальник отдела кадров, узнавая о его болезни, не желает брать на себя ответственность за то, что может произойти с ним или при его участии. Что по этой причине, он вынужден жить на нищенскую пенсию, и не может позволить себе семью, потому, что не сможет ее, семью, содержать.

Я слушал его и верил, каждому слову. Так открыто и честно смотрел он на меня, что у меня и мысли не возникло усомниться в правдивости его рассказа. Это уже потом пришел мне в голову совсем простой вопрос: Что же это, КГБ совсем не заботится о своих героях? Что же это капитан невидимого фронта, потерявший здоровье, практически в бою, не имеет достойной пенсии?

С другой стороны, а черт их большевиков знает! Может, все и вправду было именно так. Может, по мнению начальства, он проштрафился чем? Откуда мне знать? Во всяком случае, напугал он меня тогда преизрядно! И совершенно напрасно, ибо захоти я что-то изменить, все равно сделать было уже ничего нельзя…

Его звали Володей, но сам он настаивал на том, что его зовут Глюк. Я увидел его, когда дожидался своей очереди на энцефалограму. Он сидел напротив  и выглядел, как совершенный Иесус, только значительно моложе. Разглядев его внимательно, я понял, кто он и тихо спросил: Ты системный? (системой называли тогда полуподпольное сообщество хиппи). Он вздрогнул, услышав вопрос, напряженно подумал о чем-то и ответил нервно: Что это значит? «Системный?». Я улыбнулся ему и сказал: Не бойся, я не стукач. Я, практически, такой же, как ты. Он напрягся еще больше. Тогда я спросил: Скажи, ты здесь по собственной воле? Он ответил громко, отчетливо и с неприязнью: Я здесь по воле военкомата!

И это была правда. Его история показалась мне нелепой и похожей отчасти, на ту, что произошла за пару лет до этого со мной. Просто у него была девушка, которая его бросила, и по этой причине он перерезал себе вены. Его спасли, и отправили прямиком лечится, как только психиатр в военкомате увидел его руки. Он говорил, что не хочет жить. Он говорил, что хочет остаться здесь, в дурке, навсегда. Он говорил, что не хочет иметь ничего общего с «тем миром» по тому, что он, мир, полон жестокости, зла и грязи.

Это было наивно, но не было смешно. Я еще хорошо помнил себя в семнадцать лет. Я рядом с ним, я казался себе взрослым и многоопытным. В некотором смысле, так оно и было. Я уже пережил то, чем он морочился сейчас. Мне показалось, что я могу помочь ему.

Как-то вечером, когда мы курили в туалете, я предложил: Хочешь, я расскажу тебе сказку? Добрую сказку, со счастливым концом?

У хиппи было принято цинично отвергать мир реальный, со всеми его условностями, понятиями и обязательствами, но выращивать свой маленький придуманный мир, который они старались сделать волшебным, сказочным и добрым. Понятно, что практически ничего из этого не получалось, кроме тематических, иногда весьма удачных произведений искусства…

Понятно, что если б, я взялся учить его, Глюка, как ему жить, он тут же отверг бы мои проповеди. Послушать сказку – это совсем другое дело! Я рассказал ему сказку о себе. Я рассказал, каким нелепым кажется мне сейчас мой тогдашний поступок. А еще я рассказал ему про Алдан. Про бурундуков, лосей и медведей. И про Суздаль.

Он внимательно слушал. Закончил я сказку тем, что напомнил ему о том, что мир, на самом деле, огромен и прекрасен. Что он не ограничен пределами Москвы и было бы жалко его не увидеть. Стоит жить, уже хотя бы для того, что бы видеть всякие новые и прекрасные места! Я тогда так правда думал. Да и теперь думаю так же.

Мне нравится полагать, что моя сказка, немного помогла ему. Во всяком случае, с моей помощью или без нее, но он оставил затею навсегда запереть себя в больнице. Перестал изображать шизофреника и скоро «вышел на свободу».

Она, приходила под окно и смотрела на меня, улыбалась. Она передавла записки. Она ждала. Не геолога из тайги. Не солдата из армии. Она ждала психа из больницы…

Это было, как химчистка – сдал – получил. Зачем армии сомнительные солдаты? Зачем кому-то брать на себя ответственность? Очень скоро я вышел из больницы со статьей 8Б и белым билетом. И наступила как раз весна. Солнце вырвалось из за тучь и уничтожило снег в считанные дни! Город просыпался от зимней спячки, высыхал асфальт, и распускалась листва. А я не ходил по улицам, я летал! Я чувствовал себя таким свободным, как никогда в жизни! После затхлого отделения в Матросской тишине, после зарешеченных окон и вида на одноименный следственный изолятор, большой мир казался таким красивым, а воздух таким свежим! И больше ничего не держало и не висело над душой! Будто кто-то крикнул мне, как некогда Мастер Понтию Пилату: Свободен! Свободен!    


Данная категория не содержит объектов.