Purple Hearts Диана Ван Ходло
Главное меню
Главная
Биография
НОВОСТИ
Картинная галлерея GALLERI
Ссылки
Контакты
Поиск
Полная биография в трех частях
ПЕРЕСМОТР Д.Ванходло
отрывок 1
отрывок 2
отрывок 3
отрывок 4
отрывок 5
отрывок 6
отрывок 7
отрывок 8
отрывок 9
отрывок 10
Соленый вкус солнца
Соленый вкус солнца 1
Соленый вкус солнца 2
Соленый вкус солнца 3
Соленый вкус солнца 4
краткие новости
не картины
НАИВНЫЕ ДЕТИ
ОЧЕНЬ НАИВНЫЕ ВЗРОСЛЫЕ
СОВЕТЫ НАЧИНАЮЩИМ ХУДОЖНИКАМ
мудрость
Э.Бортник ПЕСНИ
Райвич Н. Рассказы
Роман Артман Монах Нах
Дмитрий Ванходло Стихи
Е.Круподерова Стихи
Разное . Не моё
ДНЕВНИКИ МАРУСИ
женщинам
Суперважная информация
АЛЕКСАНДР ЕВГЕНЬЕВ .СТИХИ И КАРТИНЫ
Посвящения и подарки Диане Ван Ходло
РИТА ЕЛЬЦОВА . Стихи
Новенькое от Дианы Ван Ходло
Краткая биография Дианы Ван Ходло
SpyLog
отрывок 9

                                                                                 14

 

Я всегда любил историю. В школе я читал учебники истории, как романы. Впрочем, я уже писал об этом раньше. Интерес к этому предмету с возрастом не угасал во мне, а наоборот, только разгорался. Когда-то отец раз и навсегда объяснил мне, что, будучи историком, очень сложно зарабатывать на жизнь. С тех пор я не задумывался об этом, как о возможной профессии. Той весной, все изменилось. Я решил, что раз я теперь свободен (дуракам, ведь, закон не писан), то буду заниматься тем, что мне нравится. Хватит уже мучить себя и делать то, что совершенно не увлекает! Довольно! Мне казалось, что все пути вдруг открылись передо мной! Что весь огромный и разнообразный мир лежит у моих ног и ждет моего выбора!

Можно было бы, конечно, спросить меня, с чего это собственно я так развеселился и возрадовался? Но во первых, как то никто не спросил, а во вторых, если б и спросили, уверен, я тогда нашел бы миллион ответов и поверил бы, что они весьма убедительны.

Я решил поступать в Историко-архивный институт и начал готовиться. Понимая, что дело это очень не простое, я решил пойти работать по специальности, в архив то есть. Я плохо представлял себе, что такое работа в архиве. Это виделось мне чем-то романтическим: старые, покрытые пылью фолианты, содержащие бесценную информацию, стройными рядами будут стоять на бесконечных полках.  Я буду ходить тихо и торжественно в этом храме истории! Термин «канцелярская крыса» почему-то не ассоциировался у меня с выбранной работой.

Потом, вдруг, оказалось, что не так и много требуется архивам людей. Было место в Военно-историческом архиве. Я отправился туда на собеседование, и тут стало сбываться предупреждение товарища капитана из «Матросской тишины». Все шло хорошо, пока завкадрами не увидел мой военный билет. В работе мне было отказано, по туманно объясненным причинам…

Ладно, решил я. Мало ли у нас архивов? На поверку оказалось, что интересных и открытых не так и много и в моих услугах там никто не нуждался. Слегка уже обескураженный, я обнаружил, что люди все-таки требуются, но требуются в технические архивы при разных НИИ. В конце – концов, при поступлении, тематика архива вряд ли имела бы значение, и я пошел по объявлению в институт ГИПРОХИМ, где требовался помощник архивариуса. Там моему появлению неожиданно обрадовались, их все устроило и меня немедленно повели знакомить с будущей работой.

Архив находился в маленькой комнатке набитой ворохом проектной документации. Тетенька объяснила мне, что с этим бардаком нам надлежит бороться. Папкам надо присваивать индексы и в соответствии с этими индексами расставлять на полках, а индексы заносить в каталог. Клеить бумажки с индексами надо вот сюда и сюда вот, говорила она, и пальчиком показывала эти волшебные точки на папках. Вот здесь – она открыла папку и показала на штамп под первым попавшемся чертежом – пишется год и число. Мы должны сначала разобрать их по годам…

Она совершенно не интересовалась содержанием этих папок. Она даже и не понимала, что это в них собственно. И странная метаморфоза вдруг произошла со мной…

Я - то понимал, что в этих папках! Даже бросив мимолетный взгляд, я уже видел где генплан завода, а где чертеж конструкции, где схема сантехники. И мне вдруг стало обидно. Обидно за зря потраченный труд. За навыки, которым суждено пропасть в пустую. Я вдруг отчетливо и совершенно неожиданно ощутил свое родство с этими чертежами и людьми, которые их делали. Я понял, что гораздо интереснее чертить, чем клеить индексы на папки с кем-то сделанными проектами…

Даже не дослушав тетеньку, я уже знал, что работать ни в этом, ни в каком-то другом архиве я не буду. Уже на следующий день я отправился на Московский электроламповый завод, где когда-то проходил практику, устраиваться чертежником. Сценарий был тот же, что и в Военно-историческом архиве. Все хорошо, до военного билета, далее все плохо. Потом институт дальней радиосвязи. Результат тот же. Я не на шутку испугался! Уж и не пророк ли был товарищ капитан госбезопасности?!

Что ты ходишь по режимным предприятиям? – спросил меня отец. И он сказал куда мне пойти, и я туда пошел, и на долго моя жизнь оказалась связана с СКТБ автоматики и нестандартного оборудования ГЛАВМОСПРОМСТРОЙМАТЕРИАЛОВ. Во как!

За этим громоздким наименованием, скрывалась совсем небольшая скромная организация, которая занималась проектированием оборудования для стройиндустрии. Главным образом, для выпуска железобетонных изделий. Это было настоящее. Это не был институт, который занимается непонятно чем и по большему счету ни чем. Работа была конкретная, понятная и необходимая. Как раз в это время, в Москве начали отказываться от строительства одинаковых девяти и двенадцати этажных коробок и стали строить дома различных новых серий. Кроме того строили промышленные и общественные здания, каждое из которых было совершенно уникально. Потому работы у нас был непочатый край, только успевай! Ничего похожего, на НИИ из многочисленных комедий!

Я был принят на должность старшего техника и зачислен в отдел форм и оснастки, то есть на самую передовую. Мы проектировали непосредственно формы, для отливки разработанных архитекторами панелей. И, чудны дела твои господи! Насколько не нравилась мне учеба, на- столько же, вдруг, понравилась мне конструкторская работа! А я и подумать не мог…

Даже на первом этапе, когда я тупо вычерчивал детали по эскизам, которые рисовали мне старшие товарищи (этот процесс вряд ли можно назвать творческим), мне просто нравилось аккуратно затачивать карандаш, резать кальку, двигать пантограф по кульману. Я хорошо умел чертить и получал удовольствие, делая чистые, аккуратные, внятные чертежи.

 Мои старания не остались незамеченными, меня стали учить и с удовольствием, начал я осваивать премудрости конструирования форм. А учителя попались замечательные! Таких добрых и наивно-бескорыстных людей уже и не осталось, поди! Таких людей могла, наверное, породить только советская эпоха. Если и есть у нее, у той эпохи, какие-то заслуги, то это именно создание, вот таких вот, невиданных не до не после, людей. Вот с ними, вероятно, можно было строить не только дома, но и коммунизм! Увы, их и тогда было не много, потому коммунизм и остался сказкой, а реальностью был «застой».

Тогда, я не умел их ценить. Они казались мне смешными и глуповатыми – очень «советскими». Я еще не знал, что подавляющее большенство хомо сапиенсов, хуже. На много хуже!

Кроме меня, в нашем отделе работал еще один молодой парень. По иронии судьбы его тоже звали Димой. Мы пришли с ним в отдел почти одновременно и, естественно, стали друзьями. Вот нас обоих и учили. Учили без спешки и суеты, шаг за шагом. Учили «настоящим образом», как завещал дедушка Ленин.

Всем нашим наставникам было под пятьдесят или больше. Самым молодым среди них, был главный конструктор отдела, которому было сорок два года. Эти люди, много лет работали вместе, знали друг друга досконально, как и свою работу. Коллектив этот был действительно похож на семью, с иногда сложными, но все равно, совершенно семейными внутренними отношениями.

Ну и хватит об этом, а то еще немного и мое повествование превратится в советский производственный роман. Повторюсь, во время, когда происходили описываемые события, я совсем не ценил свой коллектив, я просто был более или менее доволен  работой, но она, работа, отнюдь не являлась для меня главным.

 Меня все тянуло к изящным искусствам. При этом, я не мог удовлетвориться ролью простого потребителя. Слишком много было вокруг меня творцов. Создался, какой то, микроклимат, микромир, отдельный от мира большого. В этом маленьком мире варились подпольные и никому не известные художники, поэты, музыканты. Все их творчество, и первые мои потуги, было круто замешано на наполовину хиповских, наполовину непонятно каких идеях, крутившихся вокруг революции, свободы, равенства, братства, любви, цветов, мира и пацифизма. Все это еще было прикрыто сверху дымком марихуаны и обильно полито терпким портвейном 777. Короче, это была совершенно романтическая, завораживающая смесь!

Кстати, с одним из компонентов этой смеси, а именно с портвейном и прочим алкоголем, вдруг случились проблемы. Это началась знаменитая «перестройка». Как многие помнят, началась она именно с полного исчезновения с прилавков всех спиртосодержащих напитков, борьбы с «алкогольными традициями» и «безалкогольных» комсомольских свадеб! Это все было очень умно. Помнится, тогда появился замечательный анекдот: Мама! Ты слышала? Водка подорожала! Теперь папа станет меньше пить!     Нет, сынок, теперь ты станешь меньше есть.

 Нет, определенный эффект, несомненно, достигнут был. Сотрудники милиции стали жестко присекать «распитие в общественных местах» и даже появление на улицах в «нетрезвом состоянии». В совокупности с дефицитом алкоголя это привело к практически полному исчезновению пьяных с улиц. Зато приятель мой Илья, студент мединститута, который подрабатывал фельдшером скорой помощи, рассказывал о невероятном количестве тяжелых отравлений метиловым спиртом, стеклоочистителями и т.п. сурогатами. Короче, происходил естественный отбор.

Для того чтобы попасть со Спартаковской улицы во двор здания, где размещалось мое СКТБ, было необходимо пройти через достаточно узкую арку. Я шел утром на работу. Вернее не шел, а еле плелся, потому, что накануне, где то подвернул ногу, ужасно хромал и сетовал на злую судьбу. Вот в арке-то он меня и поймал, воспользовавшись моей травмой и неспособностью быстро маневрировать. Это был вполне прилично одетый мужик, лет пятидесяти. Время было восемь утра, а он откуда-то уже был пьян, и не просто пьян, а настолько, что его просто носило ветром. Передо мной мимо него проходили в арку еще какие то люди, я видел, что он пытается обратиться к ним, но они шарахались в сторону и проскакивали мимо него. Когда он ринулся ко мне, я понял, что увернуться не удасться и приготовился к обороне, но зря, так как намерения у него были, как оказалось, вполне мирные. Он просто хотел объяснить, чем он занимается: Ты указ Горбачева слышал? Про пьянство? А я его ебу! Понял? Ебу я его! – Вот, собственно, и все, что пытался он донести до всех прохожих! Меня разобрал смех, я торжественно пожал ему руку, и продолжая смеяться, поплелся дальше, а он остался в арке, объяснять остальным, как именно он поступает с указом Горбачева.    

Следующее достопамятное событие той осени, так же оказалось напрямую связано с «безалкогольной» политикой партии. Дело в том, что новый мой товарищ, Дима, с которым мы вместе трудились, был большой любитель выпить, гораздо больший, чем я. И если меня, все эти безалкогольные дела, скорее забавляли, то его травмировали не на шутку. Он всерьез страдал от невозможности лишний раз выпить.

Однажды, придя на работу, он сообщил мне, что поставил на балконе дома два ведра браги. Я пожал плечами и сказал ему, что то невнятно – одобрительное. Он же, вполне серьезно, спросил, не знаю ли я, как потом, когда брага дойдет ее перегнать? Тут я вспомнил, что папенька у меня некогда увлекался самогоноварением, и что аппарат ныне пылиться у меня где-то на антресолях. Я сказал об этом, Диме, и пообещал принести ему аппарат, что и сделал на следующий день и благополучно забыл и о браге, и об аппарате.

В это время на работе возникла совершенно нереальная запарка. Дело в том, что председателем Мосгорисполкама, стал в то время, товарищ с достославной фамилией Ельцин. Так вот, именно по его, товарища Ельцина, личному указанию, первую партию каких то новых гаражей, надлежало ввести в эксплуатацию ни как не позднее нового, наступающего 1987 года. На дворе стоял сентябрь и архитекторы Моспроекта, следуя указанию товарища, форсировали свою работу не в своей организации, а у нас в отделе. Наши ведущие конструкторы по их, архитекторов, еще сырым чертежам панелей, начинали рисовать формы для их изготовления. Суеты было очень много, мы оставались после работы, выходили по субботам и все равно катострофически не успевали. В какой то момент, после напряженной трудовой недели и субботы, для того что бы завершить очередной этап этого важнейшего проекта, понадобилось что бы кто-то вышел на работу и в воскресенье. Ну и естественно: Кто у нас самый молодой?!

Самыми молодыми были мы, т.е. я и Дима Быстров. Был один из тех чудных солнечных сентябрьских дней, когда на улице тепло и сквозь поредевшую золотую листву, весело улыбается такое голубое и ясное небо. Я шел на работу, мысленно проклиная все гаражи, коммунистов и лично товарища Ельцина, которые отбирают у меня непонятно чего ради, это замечательное воскресенье. Придя в отдел, я первым делом включил громкоговоритель. В то время уже стало интересно слушать радио. Там стали почему-то вдруг передавать иногда всякую модную музыку, а в воскресной передачи «С добрым утром» (она как раз и шла) стало возможным услышать, например, миниатюры Михаила Жванецкого, чего прежде отнюдь не наблюдалось. Открылась дверь и появился Быстров с рюкзаком. Собственно он всегда с ним ходил, тогда это было модно, но на этот раз было видно, что рюкзак у него весьма не легкий. Он осторожно поставил его на стол и при этом, в рюкзаке что-то отчетливо булькнуло. Он, с загадочным видом, открыл рюкзак, и моему изумленному взору предстала трехлитровая банка, доверху наполненная прозрачной жидкостью. Вот, перегнал! – радостно и горделиво сообщил он. Горит! Я дико изумился и спросил, зачем, собственно, он ЭТО притащил? Вопрос, казалось, озадачил его. Он подумал, пожал плечами и сказал: Ну, так… похвастаться…

Затем он открыл банку, зачерпнул самогон (прям, как в том фильме!) чайной ложкой, чиркнул спичкой и продемонстрировал, что он действительно горит. Видя, как ему это важно, я изобразил всякие восторги, и сказал, что давай, что ль работать станем? Мол, раньше сядешь – раньше выйдешь. Он, вроде, согласился со мной, но вдруг добавил, что он ночью, пока брагу перегонял «напробовался» и давай по чуть-чуть, просто для поправки, и да, станем работать. Я не любил и не люблю работать выпимши, но как было не поддержать компанию?! Конечно, я малодушно согласился.

Он торопливо извлек из своего рюкзака две, предусмотрительно приготовленных, стограммовых  стопки и полиэтиленовый пакетик, содержавший два трогательно домашних пирожка с луком. Мы выпили по стопке, зажевали пирожками, откусив от них, буквально, по чуть – чуть (Зачем бы такая экономия? Ведь мы больше пить не собирались…), и сели курить и слушать радио. Там играло что-то такое веселое и приятное, сквозь окошки лился в помещение солнечный свет, одним словом, стало хорошо. Завязался какой-то интересный разговор. Очень скоро стало понятно, что вторая стопка неизбежна. Так мы сидели, выпивали, экономно расходуя пирожки с луком, курили, беседовали.  Беседовали мы с ним, о ту пору, обычно о политике.

Кстати, тогда разговоры о политике еще не стали всеобщей модой, это произошло чуть позже, когда жизнь в стране начала ощутимо меняться. Тогда же, все еще предпочитали по привычке помалкивать. Мы же с ним всегда отчаянно спорили. Его взгляды были вполне советско – ортодоксальными, ну, а мои уже вполне антисоветскими. Я еще не знал тогда, что равного себе, абсолютно ни в чем нельзя убедить. Что для среднего человека, признать правоту аппонента, равносильно тому, что поставить его выше себя. Мне казалось, что все хорошие люди (а Быстров был безусловно хороший человек) должны разделять мои взгляды, надо только им все объяснять. Я полагал, что я несу ему свет знания и ни как не мог понять почему он так упорствует в своих заблуждениях?

Вообще, язык мой – враг мой. Мне однажды уже приходилось отстаивать свои политические убеждения при помощи кулаков. Я как-то упустил этот эпизод за неважностью. Сейчас вернусь чуть назад и расскажу в двух словах.

Это было во время моей второй поездки на картошку. Староста нашей группы принадлежал к той отвратительной породе комсомольских карьеристов, которую я ненавидел всеми фибрами души своей. Я в жизни не стал бы с ним спорить, за бессмысленностью этого занятия, такие никогда не говорят того, что думают, они говорят то, что положено. Но вышло так, что он нарвался на спор при большом скоплении публики. Я попытался отшутиться, но он шутки понимал плохо и рвался продемонстрировать свое араторское искусство. Пришлось «вызов» принять. Когда спор достаточно накалился, я в ответ на какой-то его аргумент, сказал, что идеология его фашистская, да и сам он фашист. Он ответил, что он не фашист, а коммунист. А я сказал, что это одно и то же, и еще присовокупил, потому, что уже взбесился, что он проститутка…

Я знал, что после этого он броситься на меня, и знал так же, что он значительно сильнее, но почему-то его я совсем не боялся. Видно стыдно было бояться этакого ничтожества.

Когда  движимый не разумом, а одной только вспыхнувшей злостью, он с богатырского замаха отправил свой правый кулак мне в голову, я был готов. Я легко уклонился и ударил его зрячим прямым под правый глаз, но разница в весе и росте была слишком значительной. В следующее мгновение он просто снес меня своей массой! Падая, я намертво вцепился в его телогрейку, и рухнули мы оба. В следующее мгновение зрители бросились на нас и растащили. Больше мы  с ним не дрались и не спорили, просто не разговаривали, но я с удовлетворением отмечал, что подсветил ему хорошо.

В том эпизоде, я чувствовал себя совершенно правым. Совсем иначе и по-дуратски все вышло с Быстровым. По ходу спора, он спросил вдруг, читал ли я Ленина? Я Ленина, разумеется, читал, и, разумеется, в рамках образовательной программы. Он махнул рукой и сказал, что это не то. Искренне и прочувствованно, он сказал, что книгу ЛЕНИНА дал ему его ДЕД. Понимаешь – объяснял он, и тянул сам себя за ворот рубахи – читаешь, и чувствуешь, что это правда! Понимаешь? Это правда! Я ответил, что хуйня это, а не правда и добавил, что его ЛЕНИН – просто низкорослая, властолюбивая сволочь!

Он ударил меня неожиданно, с левой руки (он был левша) и попал точно по зубам. В мозгу моем вспыхнула сверхновая, а во рту немедленно возник отвратительный вкус крови и адреналина. Я ударил в ответ не разбери куда и то же попал. Следующий его удар снова достиг цели и отправил меня на кульман, к которому были приколоты нужные чертежи ельцинских гаражей. Кульман рухнул, зацепив по пути, цветок в горшке с подоконника, а я полетел на пол вместе с ним.

Весь этот шум и грохот немножко нас протрезвил и охладил. Ты чего?!- Хрипло спросил я с пола. А ты?- Ответил он, протягивая мне руку. И мы отправились в туалет умываться.

Не один год потом со смехом мы вспоминали, как подрались из-за дедушки Ленина. Кстати, несколько лет спустя, уже признав, что Совдепия это не самое лучшее государство на свете, он был по- прежнему убежден, что если бы все сделали так, как завещал Ленин, то все было бы по-другому…

Вечера я коротал в своей компании. «Дело Глеба» к тому времени разрешилось относительно счастливо. Ему и его «подельнице», имениннице, дома у которой имело место употребление наркотических веществ, гуманный советский суд дал по два года условно. Забавно, что скоро они стали мужем и женой. Мы встречались, болтали, веселились, но какая-то трещина прошла между нами. Он продолжал эксперементы с джефом, а я от них к тому времени полностью отказался. Он был, оказывается, обижен, что  не его пригласил я в качестве свидетеля на свою свадьбу, а я и подумать не мог, что его может задеть такая мелочь! Короче, отношения перестали быть прежними. Возможно, к большому для меня счастью.

Поздними вечерами заходил в гости Алексей. Мы сидели втроем на кухне, пили крепкий чай, облака табачного дыма плавали под потолком, а мы вели долгие умные разговоры об искусстве, об устройстве мира, о религиях и, бывало, не могли расстаться до утра. И была в этом такая бездна романтики! Крутилась бабина на магнитофонной приставке «Нота», не имевшей усилителя и подключенной через радиолу «Вега» и Боря Гребенщиков пел:

                                         Доверься мне в главном, не верь во всем остальном.

                                         Не правда ли славно, что кто-то пошел за вином?

                                         Остался лишь первый месяц, но это пустяк…

                                         Когда я был младше, я не знал, что может быть так!

                              Они стоят, как камни в лесу, но кто подаст им знак?

                              Музыка серебряных спиц…

И таким тайным, неведомым веяло от его стихов! И такой светлой грустью наполняли они наши сердца! Это про нас! – говорили мы – про нас!

 На ноябрьские праздники, мы с женой решили поехать куда-нибудь. Куда точно, мы не определялись, денег было мало, но тем не менее мы отважно вышли из дому под холодный осенний дождь и двинулись на встречу приключениям.

Около метро нам попался на встречу Алексей, возвращавшийся из института. Мы сообщили ему что едем куда-нибудь и позвали с собой. Подумав, секунд тридцать, он развернулся на сто восемьдесят градусов и отправился с нами.

Вокзал подвернулся Ярославский, электричка Александровская. Александров, так Александров решили мы и колеса застучали под полом свою волнительную дорожную мелодию…

Так как Александров, был некогда Александровской слободой, напрямую связанной со страшной фигурой Ивана Грозного, разговор у нас о нем и пошел. Алексей, демонстрируя редкую начитанность, всю дорогу рассказывал нам о знаменитом этом царе. Поскольку знал он действительно не мало, а для нас все это являлось новостью, дорога пролетела совершенно незаметно, и на ночь глядя, мы с некоторой неохотой покинули уютный вагон, где мы пригрелись на деревянных сидениях, и шагнули на перрон под ночной дождь в чужой и незнакомый город.

О! Сколько смешного, нелепого и одновременно красивого и трогательного в этих старинных, провинциальных русских городках! Первым делом, приходится выяснять где гостиница, при этом, скорее всего, на этот вопрос ответят, что-нибудь вроде: А зачем тебе? – или: А ты откуда сам? Далее, вам сообщают, что гостиница очень далеко, что надо на автобус… На самом деле, это означает, что пешком до нее минут пятнадцать. Гостиница окажется двухэтажным  зданием серого цвета, где администраторша, посмотрев на вас с подозрением, выдаст анкеты и хмыкнет потом, прочитав в графе «Цель приезда», вашу запись «Туризм». Места, разумеется, найдутся, так как кроме двух командированных, в этой гостинице вообще никого нет. Пол там будет из скрипучих старых досок, туалет и умывальник в конце коридора, а в номере обязательно окажется стол, со следами газеты и стаканов.

Не знаю, возможно, с той поры все изменилось. Я очень давно не бывал в подобных местах, но подозреваю, что если и изменилось, то совсем, совсем не давно и не слишком фатально.

Город Александров оказался настолько великолепен, что я почти ничего про него не помню. Помню, был он двухэтажен, сер и по - осеннему неуютен. Главной его достопремечательностью, на мой взгляд, был кинотеатр. Не то что бы он был какой-то особенный. Типовой совковый кинотеатр, каких и в Москве полно, но не этим был он замечателен, а тем, что к главной площади, на которой, так же, разумеется, находился горком партии и обязательный Ленин, кинотеатр повернулся абсолютно глухой бетонной задницей, а стеклянным своим фойе, наоборот, в овраг где росли в беспорядке деревья и валялся мусор! Как так могло выйти?! То ли полупьяный прораб перепутал стороны света, то ли это была спланированная диверсия? Не знаю, даже представить себе не могу, но получилось здорово! Кинотеатр повернулся к Совдепам жопой – решили мы.

Покинув в спешке Александров, даже не увидев местного краеведческого музея (подозреваю, что это была большая потеря), мы продвинулись еще немного на север и достигли пределов города Ростова, который великий. В заманчивый кремль на берегу озера Нерль нас не пустили, кажется, по случаю светлой годовщины революции, а может и по другой какой причине. Не помню. Не пущать тогда вообще было принято. Все равно в Ростове оказалось красиво! Пряничный кремль осинял своей старинной красой весь убогий городишко и делал его прекрасным.

Было пасмурно, но дождя не случилось. Мы прогулялись по берегу озера, созерцая кремль и его отражение на свинцовой гладе воды. Залезли в лодку, пришвартованную у берега, и осмотрели окрестности, как бы с лодки. Какой-то комплекс зданий находился на реставрации. Алексея с моей женой понесло на леса. Они залезли на верх и любовались видом оттуда, я же отказался от вида с верху, так как высоты боюсь, и лишний раз меня на леса не загнать. Ростов показался мне пустынным, мертвенным и сюрреалистически красивым! Кончилась эта поездка, как это у меня часто бывало стихотворением:    

                             Дрожит рассвет в туманном сером саване,

Холодный звон над озером колышется.

И снова сон, о той печальной гавани,

О городе пустом, где вздохи слышаться.

Где светофоры на пустынных улицах

Нам отправляют странные послания.

И на заборах умершие курицы,

Выклевывают древние названия.

Где носятся веселые извозчики,

Бесшумно проплывая над булыжником.

И роются бесплотные налетчики

В карманах убиенных шаромыжников.

Там башни пошатнулись колокольные,

Там старые обшарпанные здания.

И вечно носят ветры своевольные

Тяжелые немые причитания.

И я стою, раскинув руки тонкие

Пред церковью прозрачной обезглавленной.

А в сердце колются иголки ломкие,

И льется в легкие туман отравленный.

Да, нет, конечно, я понимал, что стихотворение, мягко говоря, требует доработки, но мне так понравились некоторые мои образы, что я стал читать его людям, как есть. Я тогда еще не очень умел доделывать дела до конца, признаться, я и сегодня, если и довожу что-то, то через силу. Я лихо и с удовольствием накидываю основную форму, доводить и вышлифовывать не люблю.

Все слушали и говорили, что хорошо, что великолепно! Только Глеб, послушав, сказал: Знаешь, на халяву в искусство не влезешь. Даже тогда, я понял, что он прав. Что же? Мне, кажется, последующие стихи у меня были лучше…

Жена моя то же решила, что профессия архитектора-строителя, ей, художнице ни к чему, и занялась поисками работы. Она пыталась устроиться художником – оформителем на фабрику с великолепным названием «Освобожденный труд». Там чего-то не срослось. Потом Илья повел ее устраивать санитаркой в больницу. Туда ее, по каким-то причинам, то же не захотели взять (и, наверное, слава богу!). Ей показалось, что она вообще никому на свете не нужна, и она за чем-то отправилась в бюро трудоустройства. Там она поинтересовалась, нету ли случаем, работы, например, библиотекаря. Ей сказали, что как раз есть и дали направление. Немного смущал ее знакомый адрес, там значилась улица Матросская тишина, но мало ли, что может быть на этой улице? И она отправилась, так как объяснить, где именно находится библиотека, никто не потрудился, а сокращение СИЗО, ей абсолютно ничего не сказало.

Придя по указанному адресу, она с изумлением поняла, что работать ей предстоит, собственно, в тюрьме. Однако, эта перспектива ее не смутила! Она подумала, что это, наверное, библиотека для сотрудников…

Это библиотека была не для сотрудников. Вызванная в отдел кадров, заведующая библиотекой, больше похожая на бойкую продавщицу советского виноводочного отдела, увидев миниатюрную, молоденькую блондинку, с наивными глазами, сильно развеселилась! Она сказала: Это ты, что ль?! – и засмеялась. Отсмеявшись, она спросила: А зачем тебе это надо? Ты, что, собираешься поступать в юридический? Нет? В библиотечный? Нет? А зачем тебе это надо?! Ты понимаешь, это работа не для тебя. Эта работа очень… трудная… Это с «аттестованными» работа, понимаешь?

Моя подруга не знала, что такое «аттестованные», однако трудностей не испугалась. Она сказала, что ничего страшного, что она готова работать. Ну, как знаешь, сказала ей заведующая, я-то не против… просто… ладно. Заполняй анкету.

Когда вечером, я вернувшись с работы узнал про этот замут, то удивился не меньше заведующей. Я то же спросил, на кой черт это надо? Она к этому моменту уже знала зачем. Затем, что бы нести свет заблудшим! Миссия, практически…

Пришел в гости Алексей, и мы вдвоем принялись объяснять ей, что этого делать не надо. Мы рисовали ей картины, одна ужасней другой! Мы говорили, что ее заставят разносить книжки по камерам! Что ее, с книжками под мышкой, надзератели будут запускать в общую камеру и закрывать за ней дверь, а как иначе?! А сами пойдут играть в домено, пока она раздаст книги. Но она уже уперлась, что это неспроста так получилось, значит, так надо! Короче, отговорить ее, не было никакой возможности. Ей должны были позвонить через неделю, сказали, что столько займет проверка отделом режима. Через две недели она позвонила им сама. Ей сказали: Звонить не надо. Как проверим, так перезвоним. Через три недели, я сказал ей: Сходи в ГИПРОХИМ, туда, куда я ходил устраиваться в технический архив, помнишь? На следующий день она стала техником отдела Генпланов.

У нас началась сказочно богатая жизнь! Шутка ли? Две зарплаты по 120 рублей и еще бабушкина пенсия! Целая куча денег! Нет, мы, конечно, были не мещане какие-нибудь там! Вернее, тогда в ходу было мало популярное ныне словечко махонцы. Оно обозначало, как раз вот таких, которые смысл жизни видят в создании уютного гнездышка с румынской стенкой, коврами, хрусталем и репродукцией картины «Мишки в сосновом бору» на стене. Для которых этот «богатый» быт являлся главным и единственным смыслом в жизни.

Но мы не были и аскетами, ни что человеческое нам не было чуждо, особенно мне, так как жена моя легко, кстати, могла, оказавшись перед выбором, ну, например, какая-нибудь шмотка или книга, выбрать книгу. Всегда было проблемой купить ей какую-нибудь вещь, если по ее мнению, она была дорогой. При этом она в те годы умела превращать деньги вообще в ни что, покупая в большом количестве, всякие мелкие ненужные вещи.

Была в наших отношениях одна необычная деталь. Мы поженились, еще не будучи вполне взрослыми людьми. Это не была встреча двух сформировавшихся, подходящих друг к другу личностей. Или, скажем, наоборот, неподходящих. Во втором случае все быстро выясняется и люди разбегаются. Иначе было с нами, формирование каждого из нас, как взрослого человека, протекало при участии и с поправкой на находящегося рядом. Мы вместе учились быть взрослыми. Надо ли уточнять, что тогда мы не отдавали себе в этом отчета…

Вечерами мы редко бывали одни. Либо мы шли в гости к кому-то из друзей, либо кто-то из них заходил к нам. Алексею по наследству перепала комната в коммуналке, в старом доме, почти в центре, на Полянке. Его соседа почти никогда не было дома, и мы любили наезжать к нему, к Алексею, в гости. Родители же его, жили в одном доме с нами, и когда он посещал их, то непременно заходил к нам на чашку чая. Ночи напролет просиживали мы на кухне, воплощая в жизнь песню Цоя:

Электрический свет продолжает наш день

И коробка от спичек пуста,

Но на кухне, синем цветком, горит газ.

Сигареты в руках, чай на столе – эта схема проста.

И больше нет ничего. Все находиться в нас.

Перемен! Требуют наши сердца!

Перемен! Требуют наши глаза!

В нашем смехе и в наших слезах и в пульсации вен.

Перемен, мы ждем перемен!

Да уж, мы хотели перемен! И они начали происходить. По моему – говорил как-то Алексей – так дай бог долгих лет этому царьку (он, конечно, имел в виду Горбачева) и пускай он понемногу все ворошит.

В продаже стали появляться виниловые диски с записями, которые раньше представить себе было невозможно! Мы купили приличный проигрыватель «Радиотехника» с колонками. На него ушла вся моя месячная зарплата. Ну и что? У нас их было две. И стали маниакально приобретать пластинки с записями Высоцкого, Галича, Вертинского, Машины времени, Аквариума, Авиа, Странных игр, Битлз, Аббы! Ну, просто чудеса какие-то случились! Кто родился позднее 1976 – 1977, вам не понять! Вы не любили!

Дальше - больше! Стало меняться телевидение, и мы начали его смотреть. Несколько лет я воздерживался от этого занятия, а тут, боюсь ошибиться на год, но, кажется, именно тогда вышли в эфир совершенно невероятные передачи, такие, как «Взгляд» и «До и после полуночи».

Это сегодня стало модно огульно хаить и Горбачева, и перестройку, и демократов. А тогда, это был не праздник, это было больше! Это было предчувствие праздника! «Лед тронулся, господа присяжные заседатели!» Под этим настроением, сочинил я свою первую, корявую, но вполне искреннюю песенку, посвященную, естественно ей, моей жене:

У заброшенной расхлябанной дороги.

Под свинцовым, да нахмурившемся небом.

Серой краской кто-то выкрасил пороги,

А поля вокруг засеял серым хлебом.

Серый город встал за мрачными стенами,

Крысы серые амбары одолели.

Серой кошкой рознь легла между друзьями,

А на острых крышах флюгеры запели.

Мелкий дождь висел над городом веками,

Серым мхом покрылись крыши и дорожки.

И тогда, ступая легкими шагами,

Подошел к воротам маленький художник.

И ощерелись в кюветах злые мыши,

Покосились недоверчиво людишки.

А художник вынул кисти и не слышал,

Как все двери запирали на задвижки.

И как меч в сырую серость кисть врубилась,

Красным цветом, разгоняя нечисть злую.

И зеленые деревья распустились,

И весна согрела город поцелуем!

И рассыпались, исчезли злые стены.

Свежим ветром из-за леса потянуло.

Напряглись тугие струны будто вены.

И большое солнце из-за тучь шагнуло.

Нет, тогда стены еще и не собирались рассыпаться! Как-то по весне, пришел в гости Глюк, и сказал что художники от хиппи, планируют провести выставку на Арбате. Тема, как обычно у хиппи – мир, дружба, жвачка. Участвовать в этом действе жена моя не собралась, но посмотреть, конечно, было очень любопытно.

В назначенное время мы приехали на Арбат. Тут, наверное, надо оговориться, что Арбат весной 1987 года, был еще вовсе не похож на то, что стало привычным для нас в настоящее время. Арбат не только не был улицей –выставкой-ярмаркой, но он даже не был пешеходным. Знакомый нам бунтарствующий поэт и по совместительству наркоман, писал о ту пору:

Троллейбус – диссидент несется по Арбату!

Ему рвут провода, но он летит к кремлю!

Он гибель предпочел, бессмысленной стоянке!

И я иду за ним. Вяжите мне петлю!

То есть это была обычная московская улица, правда, известная и воспетая Акуджавой. Вот на тротуаре этой улицы они и выставились. Их, собственно художников, было человек десять и еще человек двести зрителей из хиппи. Ну и, понятно, прохожий народ начал останавливаться.

Им толком не дали даже развернуться. Бойцы милиции были на чеку.  Кто-то, естественно, осведомил власти о готовящейся акции. Начиналось все более или менее спокойно. Милиционеры подошли ко всем художникам практически одновременно и просто попросили их по обыкновению, предъявить документики. И вот тут стало интересно, потому, что художники повели себя не так, как ожидали стражи порядка. Вместо того, что бы немедленно почувствовать себя виноватыми, эти волосатики повели себя вызывающе! Кто-то вместо предъявления документиков, стал спрашивать, а почему собственно, он должен их предъявлять и рассказывать, при чем громко, так, что бы слышала вся публика, о некогда подписанной советским правительством хельсинской конвенции о правах человека. Кто-то документы дал, и невозмутимо продолжал расставлять картины, а одна девушка, подняв над головой паспорт, как флаг, громко сообщила, что вот паспорт и что вы станете делать дальше?! И по каким причинам?!!

Дальше их стали препровождать в околоток. Сначала еще пытались соблюдать приличия, надеясь, что они пройдут туда сами. На какое-то время милиционеры пришли в замешательство, так как добровольно никто «пройти» с ними не желал, а приказа применять силу, видимо еще не поступило. Я решил, что ситуация подходящая, расчехлил фотоаппарат и начал украдкой снимать, внимательно следя за тем, что бы люди в форме не обратили на меня внимания. Святая простота! Мне и в голову не пришло, что они тут не единственные, и не главные представители власти.

Собственно, я успел сделать только три кадра, когда почувствовал на своем плече чью-то уверенную руку. Я повернулся и увидел молодого человека в штатском. Он был не на много старше меня. Ненапряженно улыбаясь, он сказал: Убирай камеру и пошли. Я отступил на шаг в сторону и ткнулся спиной во второго, точно такого же. Тут меня уже ласково взяли под руки и первый товарищ повторил: Говорю тебе, камеру убирай и пошли. Я спросил: А в чем собственно дело? Пойдем по хорошему – с теплотой в голосе сказал мне на ухо второй товарищ. Поняв, что сопротивление бесполезно, я ответил, мол, хорошо, хорошо и зачехлил аппарат. Вот и умница – все так же тепло сказали они, мне показалось, что дуэтом, и мы пошли, как оказалось не далеко. В ближайший опорный пункт охраны порядка.

Потом, я жалел, что меня сцапали в самом начале. Жена рассказала мне, что творилось через несколько минут, а я этого уже не видел. Как ребят били по мордам, а девчонок волокли по асфальту за ноги. Как случайные прохожие, не понимая, что происходит, пытались за кого-то заступиться и им тут же заламывали руки и то же тащили в участок. Не избежали этой участи и две седовласых дамы имевших неосторожность (или смелость?) выразить свое отношение к происходящему.

В итоге в опорный пункт набили человек двести! Нет, никого не били. Внутри все происходило быстро, культурно и организованно. Мне засветили пленку, переписали данные с паспорта, сфотографировали в фас и профиль. Это все. Аналогичные действия провели и с прочими задержанными. Ровно через три часа, в полном соответствии с законом, всех отпустили.

Самое интересное началось недели через две. Сначала, пришел Алексей, и поведал, что его вызвали в районный отдел ГБ (это ведомство мы называли «контора») и часа два расспрашивали о моей скромной персоне. Более всего, товарищей интересовало, насколько давно я занимаюсь фотографией и не ездил ли я, в последнее время, почему-то в Витебск. Это был вопрос крайне загадочного свойства, и мы голову сломали, размышляя, почему, собственно, я, по их мнению, должен был туда ездить. Это так и осталось загадкой.

Затем, меня вызвали в райком комсомола, на комиссию по работе с молодежью. Товарищи интересовались, что это я такое делал там на Арбате. Я не доставил им удовольствия, рассказав, что я там прогуливался с женой, по случаю, выходного дня, когда вдруг меня, без видимых причин взяли люди в штатском, отвели в околоток, где мне засветили пленку, с дорогими сердцу семейными фотографиями. В ответ мне рассказали, что существуют, де, такие неформальные молодежные объединения, которые вместо того, что бы помогать партии в такой сложный исторический момент, маются всякой дурью, и отвлекают от дела сотрудников правоохранительных органов. Голосом, полным сарказма, товарищ пожелал мне успехов в труде и личной жизни, и самое главное, здоровья, ибо им известно, что у меня с ним не все хорошо.

Далее последовал вызов в диспансер к районному психиатру. Бедная тетя доктор, явно была вообще не в курсе того, что собственно, она должна сделать. Она задавала какие-то туманные вопросы, как мое здоровье вообще, и не было ли в частности, каких-то особых проблем, так с месяц назад. Услышав, что проблем не было, а вообще у меня все не плохо, она почему-то в конец расстроилась, и мрачно написав что-то  в моей карте, отпустила меня восвояси.

Через несколько дней на работе меня вызвали на партком. Это было совсем забавно, ибо коммунистом я, разумеется, не был. Там были те же вопросы, что и на комиссии по борьбе с молодежью. Разумеется, я дал такие же ответы.

Года через три, мне поведали товарищи коммунисты, что накануне этого парткома, парторга СКТБ вызвали в райком партии и имели там, как сидорову козу за то, что он не ведет работу с молодежью и допустил совершенно вопиющий факт. Какой именно факт он допустил, рассказал ему я, соответственно, то же через три года.

Совсем под занавес, к нам домой приперся с визитом участковый. Он, похоже, то же не слишком понимал за чем пришел. Он бестолково потолкался в квартире, глупо улыбаясь, задал какие-то дураратские вопросы, насчет количества картин в доме, и что это вон на той нарисовано? Потом поинтересовался настоящий ли череп стоит у нас на тумбочке? Услышав что это муляж, он совсем загрустил и откланялся.

Несколько позже, мы узнали причины такого внимания. Кто-то умелый, очень качественно и подробно отснял весь этот погром и фотографии появились в западно-германском журнале.

 Через год, Арбат стал таким, каким мы привыкли его видеть…


Данная категория не содержит объектов.